Тебе здесь не рады

А моря до краёв наполнялись по каплям,

И срослись по песчинкам камни,

Вечность — это, наверное, так долго.

Мне бы только мой крошечный вклад внести,

За короткую жизнь сплести

Хотя бы ниточку шёлка.

***

the hardkiss — rain

      Они будут в порядке.       Это Чимин понимает, открывая дверь и видя Юнги, что сидит у двери, поджав к груди острые колени и хмуро перед собой глядя: ему не нужно смотреть на того, кто открыл, чтобы понять, кто в начале девятого утра буднего дня будет выходить из дома: родители Чимина, отсыпаясь после очередного ежевечернего возлияния, явно не способны на подобные подвиги, а, значит, исключений быть не может. Но поднять голову на того, кто на пороге замер, чтобы потом тихо перешагнуть через порог и аккуратно закрыв перед собой, слишком стыдно, и поэтому Юнги жмурится, хоть ему и больно сквозь синяки, когда Чимин садится прямо перед ним, осторожно кладя тёплые ладони на чужие колени.       Возможно, они оба сегодня опоздают в школу.       И пусть: всё равно ни от кого из этого района не ждут каких-либо успехов, а они всегда шли наперекор судьбе, зубы стиснув, учась хорошо и никогда не опаздывая. Возможно, от одного раза и не будет ничего: кто знает, может, Чимин думал так же, когда говорил, что Юнги нужен ему внутри него, даже не догадываясь, что для последнего олицетворяет собой смысл целой Вселенной.       Если бы вдохам и выдохам можно было давать имена, Юнги бы, не задумываясь, назвал в его честь каждый. Но нужно ли это Чимину, он не уверен: явно не после того, что он ему сказал на эмоциях, чтобы потом всю ночь мотать на кулак сопли, рассыпаясь от собственного эгоизма и крича в подушку так громко, как не мог тогда, когда его избивали.       Пожалуй, Юнги всегда невпопад просит о помощи, думая, что не то, что в ней не нуждается, но просто не заслужил.       — Я люблю тебя, — говорит ему Чимин тихо в рамках чёртовой лестничной клетки, и обоим становится очень сложно дышать: ему — потому что страшно до ужаса обнародовать то, что убивает каждую минуту, чтобы заставлять по утрам открывать глаза, а Юнги — потому что неожиданно парализует ужасом осознания факта, что если Пак не врёт, то с лёгкостью позволит этим чувствам утянуть себя на дно без права взлететь так, как им обоим бы того до крика хотелось.       — Я знаю, что это ты позвал учителей, — вместо ответа бормочет Юнги, вбок глядя.       — Потому что я люблю тебя.       — Я не должен был говорить той вещи. Ну, ты понимаешь. Я дал волю эмоциям. Не должен был. Прости меня.       — Прощаю, потому что я люблю тебя.       Юнги никогда не думал, что от самых главных трёх слов ему может быть страшно настолько.       Никогда не думал, что от того, что он хотел бы услышать больше всего на свете, ему будет хотеться заткнуть уши ладонями.       Но Чимин здесь, рядом, никуда не уходит, но цепляет его острый подбородок своими аккуратными пальцами, заставляя смотреть на себя, и он смотрит, чтобы тихо-тихо повторить ещё раз:       — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, и никуда ты от меня не денешься, Мин Юнги.       И как в воду глядит.

***

      У него руки покрыты вязью тату, а взгляд такой, будто удара каждую чёртову секунду ждёт, но Юнги перед ним не робеет ни разу: тот, кто сейчас смотрит на него исподлобья, тоже морально поломан, как и они все, что уж скрывать, и здесь вовсе не потому, что жизнь слаще приторной конфеты, а потому что тоже нуждается. Не тепла, не признания, но банального понимания, пусть и отрицает это яростнее, чем тот же Юнги отнекивается перед Намджуном, что с ним всё в порядке, хотя он, скорее, говорит тому правду: он всегда был и будет в порядке, пока Чимин где-то там, возможно, в Каннаме, дышит полной грудью и реализует совершенно не доступные самому Юнги возможности.       Исполняет мечты, что одни на двоих всегда были.       Намджун не устаёт язык стёсывать, говоря, что Юнги всегда будет в проигрыше, но это невообразимо тонкая грань — постоянно проигрывать, но побеждая, потому что тот, на кого не деньги, но всю жизнь поставил, одерживает победу за победой день за днём. Его не сломать. Возможно, потому, что его уже давным-давно поломали, чтобы он мог спокойно вдохнуть, как хирурги дробят кость, что срослась.              Но, быть может, он весь давно сросся неправильно, и ломать его уже бесполезно, совсем, как этого парня с волосами, выкрашенными в огненный рыжий и с вязью тату на руках. С ним Юнги комфортно молчать, он никогда не задаёт лишних вопросов и в душу не лезет: в глазах напротив такая же, точно такая же боль, только причины разнятся. И даже этот старый продавленный диван, чьи дурацкие пружины впиваются в задницу, лишённую чего-либо, кроме костей, кажется довольно уютным.       — Будешь виски? — интересуется Хосок, лениво перелистывая каналы по телевизору. Такой разрушенный, сам себя склеивший так, как сумел, но зияющий дырами там, где осколки разбились о пол в мелкое крошево, Хосок как никто другой знает, что вопросы — это дерьмовая идея, а задушевные разговоры, которые так любит Намджун, здесь вообще не прокатывают.       Говорить просто не о чем.       — Не буду. Просто хочу помолчать рядом с тобой.       — Как и всегда, — кривая усмешка.       — Как и всегда, — фыркает Юнги, которому двадцать три, и лениво переводит взгляд на экран, где Хосок не перестаёт щёлкать канал за каналом в немом равнодушии к картинке из пикселей.       Ровно до...       — Стой! — Юнги никогда не кричит: его невозможно из себя вывести, это не удавалось ни разу даже Чонгуку с Тэхёном, а эти двое — ещё те занозы в заднице, даром, что малолетние, но сейчас он вскрикивает так, будто его неожиданно и ужасающе больно ранили.       Настолько внезапно, что Хосок, вздрогнув, роняет пульт на пол, но не отрывает глаз от экрана, где...       — Быть не может, — лихой американской горкой срывается Юнги с крика до шёпота.       — Сегодня Пак Чимин, знаменитый модель и актёр, был помещён в психиатрическую клинику...       — Твою мать, — цедит Хосок сквозь зубы, сжимая запястье Юнги своими длинными пальцами.       — ...замешан в связях гомосексуального характера...       — ...наркозависим...       — ...психически нестабилен. Кажется, это провал, да? Звёзды не могут долго и ярко сиять. Нам только и остаётся, что загадать этой падающей только одно желание: пусть Пак Чимин быстрее поправляется. А теперь, другие новости к этому часу...       Хосок выключает грёбанный ящик, и комната повисает в грубой, тяжёлой тишине, в которой неудобно молчать, которую необходимо заполнить, но Юнги сказать нечего: у него лёгкие склеились, губы прилипли друг к другу, а грудная клетка вывернута рёбрами наружу.       — Виски? — хрипит владелец квартиры, и Юнги только и может, что вяло кивнуть, не чувствуя внутри ничего, кроме оглушительной пустоты.       Звёзды не могут долго и ярко сиять.

Кажется, это провал, да?