Тебе здесь не рады

      — Я знаю его лучше, чем кто-либо другой!       — Тогда где ты был последние восемь лет, а? Пока он загибался без тебя, как психованный смотрел на рекламы на улице и радовался каждой так, будто в лотерею выиграл? Где ты был? Ах, да — на этих самых рекламах!       — Послушай, я...       — Нет, детка, это ты послушай. Ни одного блядского звонка за восемь лет говорит о многом, но как только тебя прижало, как только ты понял, что без него ты снова не вытянешь, ты приполз сюда, ты к нему приполз, зная, что он от тебя никогда не откажется. Ты же ещё не подставил ему задницу, да? Он тебя ещё не ебал? Уверен, что не ебал.       — Я не...       — Не потому ли, потому что ты знаешь, что, блять, если ты снова с ним переспишь, то твоего второго ухода он банально не переживёт со всей своей ебаной бескорыстной любовью? А, Пак Чимин?

***

      Юнги не нуждается в помощи, когда смотрит на то, как Чимин, закусив губу, трясущимися руками пакует свои жалкие пожитки в старую потрёпанную сумку, стараясь на него не смотреть. Вещей у него действительно немного: половину из того, что имеется, туда, в новую жизнь не возьмёшь.       Юнги не нуждается в помощи, когда Чимин распрямляется и смотрит на него больными глазами, в которых Антарктида тает и нечто большое разрывается на осколки, что впиваются в сердце и мозг, остаются под кожей острым стеклом, что царапает кости.       Юнги не нуждается в помощи, потому что он счастлив до одури за то, что судьба над ними сжалилась, чёрт побери, и неделю назад подарила Чимину случайное столкновение с модельным агентом по имени Бан Шихёк, который предложил просто попробовать. И глупость какая, что Чимин даже думал не идти на тот кастинг: Юнги лично отвёл его за руку в большое стеклянное здание, которую не отпустил ни на мгновение, пока они ждали ответ.       Положительный.       Чимина принимают в модельное агенство, от него все в восторге, но вот только он не рад этому, предпочитая остаться тонуть здесь и сейчас, но рядом с Юнги, который, в свою очередь, не может позволить тому проебать такой редкий подарок.       Юнги не нуждается в помощи, а Чимина трясёт, когда он понимает, что должен совершить тот самый шаг в одиночестве, на который у одного из них никогда не будет ни возможности, ни чёртовой смелости.       Юнги не нуждается в помощи, когда Чимин сжимает ручку сумки в вспотевшей ладони, напоследок стеклянно окидывая взглядом квартиру, в которой родился, но которую никогда не мог назвать домом, а потом бросает ту на пол, подбегает, чтобы пальцами зарыться туда, где выбеленно до слёз по волосам, и целует, целует, целует до бесконечности и со вкусом солёного.       — О чём ты мечтаешь?       — Чтобы ты взлетел.       Юнги не нуждается в помощи, когда Чимин садится в дорогую машину, что привлекает внимание, но воет как волк на луну в тишине своей собственной комнаты, чувствуя, что счастлив до крика, но счастье это кровью окрашено.       Зная, что потом обязательно срастется неправильно, когда Чимин больше не позвонит, не напишет, а если так сделает, то Мин ему ни за что не ответит, потому что есть риск, что тот всё бросит и вернётся обратно, а такого нельзя допустить.

***

boy epic — fifty shades

      Хосок злится, сжимая и разжимая свои чёртовы пальцы — это видно по тому, как заострились скулы и напряглась линия его подбородка, но он не произносит ни слова, возможно, потому что слишком умён, или, кто знает, быть может, потому что у Чонгука — самого мелкого из них всех, к которому у каждого здесь своя определённая доля симпатии из-за чистого ясного сердца, вид такой, будто на его глазах почти сбили котёнка, но он, рискуя собой, его подобрал.       Проблема заключается в том, что в давящей тишине, в которой слышно, как играют у Хосока желваки, за спиной у Чонгука, аккурат в дверном проёме стоит вовсе не котёнок, а настоящая, по мнению рыжего, гадина, оглядывающая помещение мутновато-стеклянным взглядом, полным того самого отстранённого равнодушия, когда человек не может смириться с тем, что всё, чего он добился оказалось просто-напросто сизифовым трудом.       Неверие. Неприятие. Любой на месте Пак Чимина бы сломался и сдался, но этот нашёл в себе достаточно смелости или безумия, чтобы прийти сюда и пока что молчать.       Возможно, потому что знает, что никто, кроме Юнги его здесь не поддержит, а последнего пока ещё нет здесь, как и Тэхёна, и лично Намджуну чертовски страшно представить, что будет, когда босс придёт и увидит свою главную слабость и боль у себя на пороге. Не просящей о помощи, но молча взывающей к этому.       — Его посоветовал Ли Квон, — неуверенно произносит Чонгук, показывая рукой себе за спину. — Сказал, что всё сделает.       — Ради дозы? — вскинув бровь, всё же не сдерживается Хосок, откидывая со лба рыжие волосы. — Или ради члена в заднице? Последнее мы можем спокойно организовать, нас здесь аж трое тех, кто может помочь.       — Хосок, — Намджун видит, что самый импульсивный и озлобленный на жизнь человек, которого он когда-либо знал, сейчас крайне дестабилизирован просто потому, что отличается нездоровой в каком-то смысле преданностью к тому, кто вытащил его не со дна, но с глубокой в нём ямы.       Хосок не видит перед собой человека, которого Юнги любит до последнего вдоха, но видит того, кто, не глядя, сломает, разрушит всё то хрупкое, что от того ещё есть просто тем, что будет в зоне доступности. Пока Чимина не было здесь, но он был там, на баннерах, в другой жизни, пропитанной успехом, наркотиками и сексом, Юнги был счастлив за него даже больше, чем Пак мог бы представить.       А теперь он здесь. Стоит, как король, смотрит нечитаемым взглядом аккурат на Хосока, не испытывая ни малейших угрызений совести из-за того, что заставил родного тому человека каждый день проходить через ад восемь лет кряду. Будто не понимает: как так вышло, что он снова с Олимпа грохнулся в пекло, но при этом целый остался.       Пак Чимин ещё ничего не сказал, но его молчания, длиной в восемь лет, Хосоку для ненависти абсолютно достаточно, а вот страданий этой суки даже до конца жизни всегда будет мало.       — Что «Хосок»? — ядовитой усмешкой. — Меня двадцать четыре года так зовут. Я всего лишь обозначил те факты, которые сейчас являются общедоступными. Наркоман, мужеложец, зарвавшийся туда, куда не следовало, сукин сын, который потерпел по всем фронтам крах, а теперь приполз туда, откуда, блять, начал, чтобы разрушить его до конца, да?       — Его — это кого? — уточняет Чимин, и даже его вкрадчивый мягкий голос Хосока бесит так, что хочется свернуть шею, как какому-нибудь курёнку, но вместе с тем хочется громко смеяться: это ничтожество даже не знало, куда его отправили? Да быть того не может!       — Видимо, меня, — раздаётся для всех неожиданное и хриплое позади чиминовой спины, и Намджун с Хосоком могут видеть, как со звуком этого голоса меняется лицо этого холёного красавчика, которое даже психушка не подпортила.       И вытянувшееся и побелевшее лицо Пак Чимина, а также дрожь по его телу, что на грани с судорогами, бы непременно Хосока порадовали, если бы не желание застонать и вырвать все свои волосы от отчаяния, что захлёстывает с головой, когда незваный гость поворачивается, чтобы столкнуться ошарашенным взглядом со спокойным — Мин Юнги.

***

      Это какой-то перманентный пиздец, выхода из которого, кажется, нет, апатично думает Чимин, равнодушно глядя на иглу в вене. Он разрушен, растоптан, унижен и, кажется, лучше уже точно не будет: никто не захочет снимать того, кто облажался везде, где только мог облажаться человек их круга. Принимают почти что все, пьёт абсолютное большинство, втихаря ото всех дают в зад и заглатывают тем, кому нужно, процентов пятьдесят, но облажался только Чимин: никого из всех его замечательных знакомых, что исчезли сразу же, как грянул скандал, не находил их собственный агент со вскрытыми венами и с пустой бутылкой виски. Или находил, но к ним не было такого внимания, когда журналисты дежурят посменно у входной двери в подъезд: каждая звезда имеет привычку разлагаться как раз-таки тогда, когда чувствует, что былой интерес к её персоне неумолимо затух, а новых предложений не поступает.       С Чимином было не так.       В бесконечной гонке за самим собой, подгоняемый мыслью о том, что где-то там есть он, который не звонит и не пишет, хотя Пак так остро нуждался в поддержке всё это время, он потерпел поражение, выступив против своего же тела на ринге, ошибочно предположив, что молодость — это бесконечный ресурс и нет ничего лучше, чем прожигать её во благо чему-либо.       Чимин просто сорвался с эмоционального обрыва на пике своей популярности, всё его грязное бельё подверглось досмотру, и именно по этой причине с былым величием можно прощаться. Ему не будет поступать предложений, не теперь, когда его репутация окунута в грязь под названием «гомосексуальные связи», «психоз и депрессия», а также «наркозависимость».       Самое страшное то, что сил не осталось.       Самое страшное то, что истощение это слишком сильно, и дело вовсе не в том, что Чимин зависим от амфетамина: куда хуже то, что его ломает по человеку, который по собственной воле остался совершенно в другой жизни, так и не найдя в себе силы сделать шаг следом.       Самое страшное то, что Юнги за восемь лет ему так и не позвонил, а Чимин, очевидно, всегда был слишком жалок, раз так и не смог сделать это первым.       Самое страшное то, что Чимин, даже лёжа на больничной койке и равнодушно осознавая то, что от него ничего не осталось, грызёт себя только за то, что не оправдал чужих ожиданий, но до сих пор ждёт.       Всегда будет ждать.       Одного только Юнги, который никогда не предаст.

***

Рвётся наружу пурпурными каплями,

Фейерверком желаний, танцующим гейзером.

Настоящее взорвано с беспощадным диагнозом,

И в параде предчувствие влечёт к неизбежному.

Зашкалены стрелки, предохранители сорваны,

Биение сердца сотрясает вселенную,

До звезд поднимаются пурпурные волны,

И рвутся артерии от перепадов давления.