Тебе здесь не рады

Пожалуйста не сгорай, ведь кто-то же должен гореть.

За углом начинается рай, нужно только чуть-чуть потерпеть.

Шагни обратно за край, тебе рано еще сгорать,

За углом начинается рай, нужно только чуть-чуть подождать.

Пожалуйста не сгорай, спаси, все что можно спасти.

Прости все, что можно простить.

И иди, пока можешь идти.

Шагни обратно за край, за углом начинается рай.

***

poets of the fall — sleep

      Юнги рвёт первые несколько часов кряду, выворачивает так, как не выворачивало даже при самых сильных отравлениях, или же как не полоскало тогда, когда он снова ошибочно думал, что алкоголь будет лучшим решением.       Юнги рвёт так, как никогда не рвало. Здесь и выпитый утром растворимый кофе, и круассан из закусочной неподалёку, и желудочный сок, и желчь по итогу. Желудочный спазм держит крепко, провоцирует появление убогой отрыжки, но больше у него внутри нет ничего, кроме, разве что, животного ужаса, который он испытывает в ту самую минуту, когда видит родные глаза, что не изменились ни капли, только боли в них стало куда больше, чем раньше.       С горькой усмешкой он понимает, что это не чёртово волнение: нет, оно, разумеется, тоже играет свою роль в этом убогом перформансе, но тут дело скорее в психосоматике.       Чимин здесь.       Снова рядом, но вовсе не потому, что решил, что вместе им будет лучше, чем порознь — это исключено, и Юнги будет первым, кто отвергнет подобное предложение, если оно когда-нибудь будет озвучено.       Чимин тут потому, что сгорел, и от этого так больно, боже, потому что он так сильно хотел когда-нибудь увидеть его снова вживую, а не на экране телевизора или на бездушном баннере, но вместе с тем меньше всего на свете мечтал, чтобы это когда-нибудь произошло в действительности.       Его снова сотрясает пустым бесполезным спазмом.       Невыносимо.       — Ну же, хён, — вздыхает Тэхён даже ласково, будучи главным свидетелем этого краха, и смачивает посудное полотенце под краном с холодной водой, чтобы без всякой тени брезгливости поднять лицо своего босса и начать аккуратно вытирать сначала покрывшийся холодной испариной лоб, потом — широкие скулы, и закончить уже непосредственно сгустками рвотной массы на губах. — Приди в себя, тебе это как никогда нужно, — воркует, протягивая Юнги стакан прохладной воды, которую тот пьёт мелкими глотками, а потом снова стонет, быстро разворачивается к унитазу и вырывает немедленно.       Он слышит, как младший вздыхает, привалившись затылком к стене.       — Вот уж не думал, что кого-то в этом мире может в прямом смысле тошнить от любви.       Проблема Юнги в том, что его не от любви тошнит, а от собственного бессилия и комичности ситуации: он всю свою сознательную жизнь положил на то, чтобы смириться с мыслью о том, что так будет лучше для всех и он не сделал ошибки, не позвонив ни разу, чтобы Чимин, не дай бог, не сорвался обратно. Каждую минуту себя ломал, глядя на заветный номер, владельцу которого так сильно хотелось выдохнуть одно только «люблю», но откладывая сотовый раз за разом просто затем, что не нужно. Не нужно Чимину было снова окунаться в то время, когда всё было плохо, не нужно было оглядываться назад, туда, откуда Юнги в силу своей трусости боялся сделать и шага, да и, с другой стороны, а нужен ли был этот Юнги, что неотёсан и груб, там, где гламур правит бал?       Юнги сросся неправильно, растворился в любви и мечтах того, к которому сильно и не лечится, чёрт побери, даже не догадываясь, что всё это время всё тот же Чимин там, на Каннаме, смотрел на экран своего телефона, глядя на заветный номер, владельцу которого так сильно хотелось выдохнуть одно только «люблю», но откладывая сотовый раз за разом просто затем, что не нужно. Не нужно Юнги было знать, что Чимин не забыл и никогда не забудет, что тоже сросся неправильно и со старыми рваными ранами там, со внутренней стороны рёбер тоже пытается жить и дышать. Да и, с другой стороны, нужен ли был этот Чимин, что искусственный и с сердцем из пластика, там, где суровая жизнь правит бал?       Юнги снова мучительно рвёт.       Тэхён вздыхает чуточку громче, и его не должно быть здесь вообще, ему только исполнилось двадцать, у него вся жизнь впереди была бы, но перечёркнута поступком родного ему человека.       У Тэхёна, которому только исполнилось двадцать, действительно золотое сердце, а ещё — условка за наркоторговлю и набитое на левой руке, как блядская мантра «TRUST NO ONE», потому что это действительно та установка, которой нужно бы им жить всем, но увы.       Юнги снова мучительно рвёт.       Не совсем ясно, правда, в унитаз или же изнутри старой болью.

***

      — Я знаю его лучше, чем кто-либо другой!       — Тогда где ты был последние восемь лет, а? Пока он загибался без тебя, как психованный смотрел на рекламы на улице и радовался каждой так, будто в лотерею выиграл? Где ты был? Ах, да — на этих самых рекламах!       — Послушай, я...       — Нет, детка, это ты послушай. Ни одного блядского звонка за восемь лет говорит о многом, но как только тебя прижало, как только ты понял, что без него ты снова не вытянешь, ты приполз сюда, ты к нему приполз, зная, что он от тебя никогда не откажется. Ты же ещё не подставил ему задницу, да? Он тебя ещё не ебал? Уверен, что не ебал.       — Я не...       — Не потому ли, потому что ты знаешь, что, блять, если ты снова с ним переспишь, то твоего второго ухода он банально не переживёт со всей своей ебаной бескорыстной любовью? А, Пак Чимин?       Чонгук вздрагивает, замирая с протянутой к двери рукой, неловко переминается с ноги на ногу, наступая себе же на грязные кеды, но чувствуя себя отвратительно, потому что это явно не тот разговор, который предназначался для его ушей, потому что...       — Хосок, — голос Намджуна звучит очень негромко, но Чонгук вздрагивает, сминая в руке бумажный пакет с жареной курицей в кисло-сладком соусе, потому что в одном только слове столько же силы, сколько ненависти по отношению к Пак Чимину скопилось в тираде рыжего хёна. — Успокойся, слышишь? Чимин тебе ничего не сделал. Он и боссу не сделал ниче...       — Ничего?! Ты это хотел сказать, да? Что это ничтожество ничего не сделало Юнги?! Зайди в туалет, посмотри ему в глаза и повтори это ещё раз!       — И он со мной согласится, — спокойно отвечает серьёзный хён, и Чонгук понимает, что ему надо бежать: все знают, что Чон Хосоку, когда он на нервах, не стоит попадаться на глаза: в связи с прошлым у того начисто отсутствует чувство переходящего раздражения, из спокойствия вырывая рыжего хёна в состояние убийственной ко всему живому ненависти.       Чонгук хочет свалить. В тот же туалет, где после разговора с Пак Чимином их босс отдаёт унитазу душу, куда угодно — вместе с этой дурацкой курицей, чёрт бы её побрал.       Но не успевает, потому что неожиданно дверь распахивается, являя глазам бешеный взгляд хосоковых угольно-чёрных.       Чонгук замирает. Хосок замирает тоже, окидывает взглядом тяжёлым, в котором читается понимание того, что младший всё слышал, а потом ввергает в долгий тяжёлый зрительный контакт, чтобы выдохнуть резко и бросить отрывисто:       — Исчезни.       — Никаких проблем, — фальцетом отвечает мелкий, чтобы немедленно скрыться в туалете и закрыть за собой на щеколду.       — Ты пожалеешь, — прилетает в спину Хосоку намджуново рассудительно-провидческое, и Чон не нуждается в каких-либо дальнейших объяснениях, потому что и без того уже, возможно, жалеет.       Потому что и без того уже чувствует, как вся ярость сходит на нет, а в закрытую изнутри дверь туалета хочется постучать, но не для того, чтобы Юнги проверить, а чтобы сказать «извини, я не должен был».       Но Хосок для такого дерьма слишком гордый, а потому, прихватив с крючка свою кожанку, не прощаясь, вылетает на лестницу, по которой не бежит, но слетает кряду четыре пролёта, чтобы только на улице растереть лицо руками с силой и выдохнуть. У каждого, даже самого сильного человека, есть своя слабость. У замкнутого Юнги это Чимин, будь он, тварь, проклят, у умного Намджуна — его престарелые родители, которых надо содержать хоть как-нибудь.       У Чон Хосока, взрывного, импульсивного Чон Хосока с прошлым, что можно сравнить только с дерьмом, главная судорога является обладателем выкрашенных в тёмно-русый волос, глаз добрых шоколадного цвета, улыбки до невинности детской и имени Чон Чонгук, девятнадцать, которого босс подобрал как щенка на обочине.