Тебе здесь не рады

Так сильно не может быть, такое может распять,

Если нас разделить, мы перестанем дышать.

Спаяны, сплавлены крепко, сердце одно на двоих,

Одна кровеносная сетка, разделить нас — значит убить.

***

ruelle — recover

      Это невыносимо: вот так вот просто сидеть на потёртом временем кресле с дешёвой обивкой и смотреть в родные больные глаза, в которых все звёзды видны. Они удивительные: вроде бы, ярко сияют, но тухнут каждый раз, стоит Юнги моргнуть, и Чимину не хочется думать, что две эти эмоции, которые абсолютное счастье, но всё-таки боль от неожиданной встречи — результат того, что он всё-таки здесь.       Вернулся к тому, с чего начал.       Это невыносимо: вот так вот просто сидеть на кровати с тонким матрасом и смотреть в больные глаза, в которых Вселенная сосредоточилась. Они удивительные: вроде бы, переливаются яркой агонией, но вместе с тем — сквозят облегчением, стоит Чимину моргнуть, словно каждый раз тот боится, что откроет глаза и Юнги снова рядом не будет. Того самого Юнги, которому не хочется думать, что это всё — результат того, что Пак всё-таки здесь.       Вернулся к тому, с чего начал.       — Когда Ли сказал мне, что я могу пригодиться главному из своего старого района, я на секунду задумался: а что, если это можешь быть ты, — голос блондина звучит ровно. — Но потом не позволил себе развивать эту мысль. Не хотел... — нервно сглатывает. — Строить надежд и верить в чудеса. Кому, как не мне, знать, что их не бывает?       — Кому, как не тебе, знать, что в этой жизни возможно всё, если этого очень сильно хотеть? — с горькой усмешкой интересуется в ответ Мин.       — Но это всё-таки ты, — рваным выдохом, провальной попыткой собрать себя в кучу, солью на рану и желанием то ли сдохнуть, то ли расплакаться от абсолюта этого счастья, что заполоняет то место меж рёбер, где было разбито и пусто восемь ёбаных лет. — Тебе идёт мятный цвет волос.       Это правда. Когда Ли сказал ему, что у него есть связи с одним из самых отчаянных и амбициозных людей того места, откуда Чимин и сам родом, тому то ли смеяться хотелось, то ли плакать, потому что вернуться туда — это к исходной точке прийти, это снова искать его взглядом в толпе, снова к нему, пусть к нему — это всегда, как с первой минуты, вне зависимости от того, сколько воды утекло.       Когда Ли сказал ему, что шанс выбраться из нищеты, что последовала за абсолютным, но ожидаемым отсутствием каких-либо предложений, Чимин всем богам молился, чтобы это был Юнги, но всё-таки нет, потому что это, чёрт возьми, то самое, к чему никогда не будешь готовым.       Лёжа в психиатрической клинике, больше всего Чимин боялся не нищеты, а посмотреть в эти глаза и сказать: «Я не справился». И вместе с неописуемым счастьем сейчас он ощущает себя так, будто попал в самый страшный кошмар.       — Тебе тоже... — неловкий взмах рукой. — Идёт. Быть любым, знаешь, — и вздрагивает, понимая, что сказал чертовски лишнего много: выглядит так, будто неожиданно резко дали пощёчину, даже касается в неверии губ.       Чимин знает, что сейчас выглядит точно так же: его глупое, исстрадавшееся за долгие годы молчания сердце пропускает удар, а пол бы ушёл из-под ног, если бы Пак не сидел. Это так странно: разве нормально, когда лишь один неловкий, неожиданный комплимент и реакция его обронившего, что рассказывает о том кажется, всё, заставляет...       Ожить?       Чимин будто из забытья выныривает в этот момент: словно очнулся от комы, реанимирован был, он неожиданно ощущает такой шквал эмоций, что им тесно в груди, и это так удивительно, что он почти задыхается.       «Тебе тоже идёт. Быть любым, знаешь», — и в этом, кажется, случайно заложено больше, чем они оба готовы вынести здесь и сейчас.       И плотину рвёт.       — Ты не позвонил мне ни разу, — Чимина трясёт от того, что рвёт на тысячи частей. — Ни одного сообщения. Все восемь лет я пытался сделать так, чтобы ты мной гордился. Я как никого тебя ждал, но ты не пришёл, потому что наверняка считал себя неуместным, но это не так, потому что хочу, чтоб ты знал: вне зависимости от того, что ты чувствуешь ко мне сейчас, я испытываю к тебе то же самое, что и тогда, — он задыхается, смаргивая слёзы обиды, а у Юнги вид такой, будто болен тяжело и смертельно. — Я всегда буду любить тебя, и если ты считаешь, что это моё чувство будет тебе как-то мешать, если нам всё же... — ещё один прерывистый вдох. — Если нам всё же судьбой уготовано сотрудничать, то просто скажи мне об этом. Я уйду и никогда больше не потревожу тебя, обещаю.       — У тебя за душой — ничего. Что ты сделаешь, если я вдруг сейчас скажу тебе, что всё это молчание было результатом того, что я вычеркнул тебя из своего сердца? Куда ты пойдёшь?       Чимину больно физически.       Но вместе с тем — ужасно смешно, потому что вне зависимости от того, сколько им — пятнадцать или двадцать три, у Юнги всё те же разбитые до него глаза, которые говорят больше, чем Пак сам сказал только что.       — Найду, куда, и правда уйду. Но никогда, Мин Юнги, никогда не поверю, что тебе стало плевать.       По лицу Юнги ползёт хорошо зримая тень, и он прикрывает глаза с таким выражением невозможной муки на красивом скуластом лице, что до в пальцах покалывания — настолько Чимин хочет его обнять прямо здесь и сейчас, прижаться, тепло подарить, как всегда хотел.       Как мечтал восемь лет, но Мин молчит слишком долго: достаточно для того, чтобы сердце рухнуло, оборвалось, потому что до последнего блондин верил, что ошибки здесь быть совершенно не может, потому что это они — два идиота, которые боялись разрушить жизни друг друга.       Чимин все эти годы скулил, как побитая псина, в ожидании одного лишь звонка, но при этом больше всего на свете надеялся, что если он сам не будет звонить, то Юнги сотрёт его из мыслей к чёртовой матери и будет жить дальше, переступив и забыв, что где-то там, на Каннаме, по нему от безысходности режут вены с пустой бутылкой виски у тела.       Если бы Юнги хоть раз у Чимина спросил, о чём он мечтает, Пак бы без зазрения совести сказал ему одно лишь только, что о полёте, ведь он так сильно хотел, чтобы его зависимость тоже познала чувство полёта, игнорируя неуверенность в завтрашнем дне.       А сейчас...       Юнги молчит.       — Хорошо, я всё понял, — и встаёт, но в этот момент его персональная мука открывает глаза, чтоб зажмуриться снова, выпуская по щекам дорожки солёного.       — Я люблю тебя, — разбивается в тишине на окроплённые кровью осколки. — Я так сильно люблю тебя, что это причиняет мне боль.              И два шага вперёд, чтоб на колени и рядом, вцепиться пальцами в ткань чёрных джинс, в лицо посмотреть, но, чёрт возьми, в душу, потому что Юнги не открывает тех глаз, в которых Вселенная скрыта, та, что взорвалась в душе одного Пак Чимина прямо сейчас. Юнги трясёт, как в припадке, и всё, на что сил хватает — это сжать эти пальцы своими, как тогда, в другой жизни, где было сложно и ясно.       — После стольких лет? — хрипит Чимин так, что едва ли слышно.       — Всегда.       И в тишине перезвоном разливается блядское «судьбой уготовано».

***

      — Пожалуйста, хватит, — просит Намджун находясь уже у той грани отчаяния, когда становится абсолютно плевать, что именно нужно предпринять для того, чтобы всё прекратилось. — Мама, пожалуйста, хватит, это больно. Не плачь, ладно? Пожалуйста, — и на колени садится рядом с рыдающей женщиной, что захлёбывается в нечеловеческой истерике.       — Нам нечем платить по счетам, Намджун. Совсем нечем, — и она снова рыдает, игнорируя его тихий шёпот, который «мама, мамочка, не надо, пожалуйста».       — Я найду работу.       — Этих денег не хватит, чтобы погасить долг твоего отца, Намджунни. Уже никаких денег не хватит.       Но Намджун зубы стискивает, правда, очевидно, только для того, чтобы сделать шаг в неизвестность.       ...Намджуну часто стыдно бывает за то, что его судьба — она не такая уж страшная в сравнении с теми, кто его окружает: его никто не ломал, не подставлял, не насиловал, он не сидел на наркотиках, но просто погряз в нищете, сейчас, спустя долгие годы, всеми силами стараясь оберегать то самое, что ласково называет «найдёнышами».       Юнги собрал их всех здесь, он и защищает, как может, заставляя верить, что даже когда всё потеряно, есть шанс на то, что можно прорваться в жизнь на последнем вздохе. Намджун тоже старается, но цель у них двоих разная.       Причина Юнги — не дать остальным переломиться окончательно, до основания, хотя бы потому, что именно он был той самой искрой, что заставила всех вспыхнуть так ярко, путеводной звездой, что привела их сюда.       Намджун же, в свою очередь, пришёл сам, а теперь же старается, в первую очередь, удержать на плаву своего босса, а ещё...       ...— Хочешь пить? — склоняется с широкой улыбкой, смотрит глазами хитрющими, вырывает из мыслей о том, что все они здесь не просто так собраны. Личное небольшое проклятье, которому только исполнилось двадцать, с действительно золотым, несмотря ни на что, сердцем. Он яркий и солнечный, обладатель характера пылкого, а ещё — условки за наркоторговлю и набитой на левой руке блядской мантрой «TRUST NO ONE», потому что это действительно та установка, которой нужно бы им жить всем, но увы.       — Нет, Тэхён, спасибо, — мягко улыбается Намджун в ответ, потому что не улыбнуться этому чуду совершенно нельзя.       — Точно? — тянет парнишка с сомнением. — А что тогда хочешь?

«Тебя»

      И чтобы мама больше не плакала.