ELEVEN
24 апреля 2023 г., 17:32
Но я могу изменить ход событий,
Ведь это одна из моих же историй.
Можно бездонную пропасть залить
Ласковым, тёплым, тропическим морем.
***
syml — fear of the water
— Хён, ты когда-нибудь был на море? Этот вопрос застаёт и без того вытраханного планами на ближайшее будущее Намджуна врасплох, отвлекая от прожигания сигареты впустую и усталого взгляда в стену напротив. — Что? — Море, хён. Ты когда-нибудь видел море? — Тэхён, сидя по другую сторону кухонного стола, улыбается несколько нервно, как и всегда, когда им нужно выходить в течение ближайших нескольких часов. — Нет, Тэтэ. Никогда, — со вздохом тянет Намджун, внимательно его изучая и задавливая в себе желание обнять и прижать к груди этого глупого ребёнка, который бестолково гоняет по столу пустую банку из-под энергетика, выдавая волнение и кутаясь в широкий ворот бежевого свитера: день сегодня на редкость прохладный. — А ты? Мальчишка фыркает, чтобы затем протянуть левую руку, испещренную чернилами в лаконичное «TRUST NO ONE», что, как говорил в самом начале, является его единственным правилом в жизни — единственным, которое сам же и нарушил уже спустя несколько месяцев, раскрывая в себе личность озорного улыбчивого ребёнка, которому не чужда забота о ближнем. Протягивает, цепляет пачку сигарет Намджуна вместе с зажигалкой, чтобы затянуться немедленно и беспокойно откинуться на спинку стула, буравя такими живыми тёмными глазами своего хёна, который, оказывается, даже моря не видел, хотя до Пусана из Сеула не так уж и долго. Автостопом можно даже, была бы тяга к приключениям. По мнению Намджуна, у него их и без того предостаточно. Они с Чонгуком ещё такие дети, если подумать, и при этом — до чёртиков разные. Чонгук, он спокоен и лучится добрым, немного болезненным светом, несмотря на такое страшное и тяжёлое прошлое, остаётся по-детски наивным: до сих пор таскает в квартиру Юнги котят и щенков, которых потом постоянно пристраивает, и широко-широко улыбается людям, помогая переводить бабушек через дорогу. Тэхёна же хёны называют мартышкой. Он не может спокойно сидеть, постоянно в движении, что-то роняет и суетится, а потом чешет затылок и пожимает плечами, когда снова разбивает очередную тарелку или целует в нос только что Чонгуком принесённую, но ещё не мытую от блох, живность, после чего Хосок полощет ему рот едва, что не с мылом и злобным: «Идиот, он непонятно, где шарился, а ты его в задницу целуешь!». Намджун наблюдает со стороны. Всегда наблюдал: за тем, как взрывной, часто иррациональный Хосок большой невидимой силой оберегает Чонгука до последнего вздоха, тщательно стараясь не навредить, заботится и смотрит хмуро, когда тот устаёт на очередной подработке. За тем, как Юнги, стараясь быть рассудительным и сильным, склеивал себя по частям каждую секунду своей чёртовой жизни, а затем снова разбился, когда его главная боль переступила порог, чтоб расцвести и начать улыбаться так искренне в то утро, когда Чимин проснулся с ним в одной постели, что даже Хосок не рискнул говорить что-либо. За Тэхёном, за которого почему-то сердце болит — он и сам не знает, как так получилось, что этот озорной ребёнок с нездоровой тягой к тактильности, почему-то сумел глубоко затопить его сердце в одно только мгновение, то самое, когда Юнги, мрачный как чёрт, привёл его к ним домой со словами: «Это Тэхён, я много заплатил кому надо, чтобы его выпустили под условкой». Почему Тэхён сидел и должен был быть судим, узнали все сразу. Почему его привёл Юнги — узнали чуть позже, когда в один из вечеров Мин, глядя в потолок стеклянными глазами, не выдержал и обронил тихо: — Это я во всём виноват. — В смысле? — поинтересовался Хосок, тогда ещё не знающий, кто такой Чон Чонгук с его тёплыми глазами. — Перед тобой, Тэхён, — пояснил тогда Юнги, глядя тому прямо в глаза, и Намджуну очень сильно захотелось неожиданно этого угловатого ребёнка обнять, потому что Ким вздрогнул, понимая, о чём пойдёт речь. Намджун хочет защищать Тэхёна так сильно, но есть в мире вещи, такие, как правда, которые, пусть и режут больнее ножа, но должны быть обнародованы. — Твой отец. Я знал, что он наркодилер, мой конкурент. Я хотел убрать его по-хорошему, — тем временем глухо продолжил Юнги. — Это я сдал его копам. Но я не думал, что эта падаль пронюхает и пошлёт на встречу с клиентом своего собственного сына, который даже знать не будет, что отдаёт. Намджун, сохраняя верность традициям, и тогда наблюдал. Наблюдал за тем, как захлопнулось сердце его мятноволосого босса, за тем, как вытянулось лицо Хосока. За тем, как увлажнились глаза Ким Тэхёна, когда он поднялся с дивана, подошёл молча и обнял Юнги крепко-накрепко, зарываясь носом в сожжённые волосы и прошептав тихо: — Ты всё равно сделал для меня больше, чем он. Несмотря на то, чем мы занимаемся, я в кои-то веки чувствую себя живым. Нужным чувствую. Намджун наблюдал, но тогда плакали все. Возможно, даже Хосок: слишком резко он встал и вышел из комнаты со словами: «Я покурить». Намджун всегда наблюдает. За всеми, правда, кроме себя, поэтому и проебался с моментом, когда в этого заботливого, гиперактивного Тэхёна встрял так, что разом — и навсегда, без шанса на всякое спасение. Но ни о чём не жалеет. — И я никогда не видел моря, хён, — уныло тянет Ким наконец, туша окурок в пепельнице. — Давай когда-нибудь вместе съездим, посмотрим? Говорят, оно прекрасно. И Намджуну от этих слов почему-то до тошноты хорошо. — Конечно, Тэтэ. Обязательно. Вместе съездим, посмотрим на море.***
dr dre feat. eminem & skylar grey — i need a doctor
— Ты её не ударил? В прохладном хмуром утре от картонного стаканчика идёт лёгкий пар и пышет приятным теплом, когда Хосок размешивает в своём кофе один пакетик сахара, находясь в сомнительного рода задумчивости, приправленном тяжёлым мерзким осадком на нёбе, который ни сглотнуть, ни запить не выходит — он пробовал. Он поднимает голову, смотрит на Юнги, за которым утром зашёл, неожиданно найдя лучшего друга живым до странности. Хосоку не хочется думать, пусть он и твёрдо знает, что это всё — результат появления рядом Пак Чимина. К чёрту, у Хосока сегодня с утра и без того скопилось слишком много дерьма, чтобы сейчас, вытащив босса в кофейню неподалёку от его дома, начинать предупреждать, что таким, как Чимин, верить нельзя: он привяжет к себе ещё сильнее, а потом, стоит на горизонте замелькать перспективой разжиться снова, бросит гнить на обочине. Юнги не придурок, он и сам прекрасно знает, на что снова идёт. Не придурок, но душевно больной и зависимый от присутствия другого человека рядом. Очевидно, как и сам Хосок, чёрт побери, потому что иначе у него нет других причин для того, чтобы оправдать свой недавний поступок: свежий, как новое пулевое ранение, которого он подозрительно давно не ловил. Быть может, просто потому, что судьба решила, что если он будет продолжать любить Чонгука и дальше, тонуть в этой робкой улыбке и до невыносимости добрых глазах, то это будет куда больнее, чем перспектива стать решетом, когда они в очередной раз пойдут играть в везунчиков и выйдут на дело. — Я не бью женщин, — отвечает спокойно, а потом прерывается, чтобы сделать глоток горячего капуччино. — Даже если они — просто самки, такие, как она.***
Выскользнуть из дома в утреннюю серость, нацарапав записку Чонгуку, что скоро вернётся, было несложно, как и несложно было найти по памяти тот самый дом, около которого он год назад отбил несчастного испуганного ребёнка от собственного отчима: память у Хосока на всякого рода дерьмо всегда была просто отменной, да и место это стало этакой точкой невозврата, разбив его жизнь на не такое уж скучное «до» и внезапное для самого себя «после». Хосок и сам не знает, когда именно успел погрязнуть в Чонгуке так, что об дно коленями, но привык думать, что с той самой секунды, как впервые увидел испуганные глаза цвета молочного шоколада. Весь мир перевернувшие, чёрт возьми. Этаж найти тоже было несложно, потому что Чонгук всегда все рассказывает в те заставляющие замирать сердце моменты, когда льнёт благодарным котёнком, спасённым с холодной улицы от голода. Хосок не то, что хороший хозяин — у него иногда в холодильнике шаром покати, а ещё приоритеты расставлены совершенно неправильно, когда вместо того, чтобы поесть, он идёт и набивает ещё одну татуировку со смыслом, понятным только ему одному. Хосок действительно дерьмово отвечает за тех, кого приручил, но любит всем сердцем всегда, потому что не умеет иначе: только либо болью по сердцу, либо до эйфории в душе, но последнее у него вызывает только взгляд одних тёплых глаз, которые вряд ли любят в ответ так, как хотелось, но любят всё же и этого, кажется, совершенно достаточно. Хосок — дерьмовый хозяин, потому что в питомца своего — до истерики. Хосоку и самому нужен хозяин, тот, что наконец-таки скажет, как перестать ошибаться шаг за шагом, как найти для себя такое место в жизни, чтобы он ни в чём не нуждался. Но пока же просто звонит, зубы стиснув, готовый к тому, чтобы, в случае чего, ударить незамедлительно, но фортуна сегодня, очевидно, на его стороне, потому что дверь открывает она, и он так похож на неё этими большими глазами и скромной улыбкой, что дух захватывает и не остаётся сомнений. — Могу ли я Вам чем-то помочь? — интересуется мать Чонгука, снизу вверх глядя, и ему хочется по стенке размазаться, потому что Чонгук только недавно, чёрт возьми, школу закончил, ту самую, которую не менял после побега, и она всегда знала, где его можно найти, но ни разу за год не пошла на сближение. На них с Юнги и Намджуном так косились на выпускном, Хосок помнит. Но не помнит этого лица, что напротив сейчас, в актовом зале. — Вы мать Чонгука? — выходит хрипло и сдавленно, и он видит, что она ошарашена внезапным вопросом, но почему-то не жаль. — Да. Что такое? — тихо и сипло. — Ваш сын сбежал из дома год назад. Вы знаете, где он? Что с ним? Жив ли вообще? — нельзя кричать на неё, Чон Хосок, потому что ты пока ещё ни хрена не знаешь, пусть под ложечкой и мерзко сосёт. — Я... не знаю, — устало отвечает она. — Он натворил что-то? Я больше не имею к нему отношения. Кто Вы? — Меня зовут Чон Хосок, — она вздрагивает: ну, конечно же. — Думаю, Вы слышали это имя от своего мужа год назад. — Я могу вызвать полицию, Чон Хосок... — И это будет ошибкой, потому что если я смог навести справки о Вашем муже — зэке, который отсидел за изнасилование несовершеннолетнего мальчика, то и он тоже, думаю, точно так же поступил в отношении меня и именно поэтому даже не рыпнулся ещё тогда, год назад. — Что Вам нужно от меня, Чон Хосок? — негромко спрашивает чонгукова мать, белея на глазах. Какое прекрасное утро. — Я уже озвучил свои вопросы. Ваш сын, Ваша плоть и кровь, сбежал из дома год назад, и с тех пор Вы не предприняли ни единой попытки, чтобы найти его. Навестить в школе хотя бы: я думаю, Вы так же хорошо, как и я, знаете Чонгука, чтобы понять, что он не отказал бы в диалоге своей матери. Но Вы не сделали этого, и я здесь и сейчас хочу знать, что Вам помешало. Не стоит ссылаться на нехватку времени, аджумма, за год можно было бы выделить час своей жизни на то, чтобы сходить на выпускной к своему единственному, сука, сыну. Вряд ли Вам всё равно, верно? Ведь Чонгук — это именно результат Вашего опрометчивого союза по молодости. Другое дело, если Вам по какой-то причине стыдно настолько, что Вы никогда больше не сможете посмотреть ему в глаза. Пожалуйста, аджумма, не оправдай ожиданий. Пожалуйста, аджумма, скажи, что ты была слепой дурой, не знала и до сих пор не знаешь, что происходило несколько страшных лет, и это просто муж-извращенец затиранил так, что не выдохнуть. Пожалуйста, аджумма, не вынуждай впервые пробуждаться желанию ударить женщину так сильно, чтобы кровью захлёбывалась. — Что Вам нужно от меня, Чон Хосок? — её жмёт к косяку, она разбита, подавлена, и это значит только одно. — Просто скажите мне, как человеку, которому в силу обстоятельств, больше не всё равно: Вы знали, что отчим насиловал Чонгука несколько лет кряду, а он ни единым словом не обмолвился об этом Вам, потому что любит до одури и понимает Вашу нужду в его деньгах? И по глазам замечает даже раньше, чем слышит. — Я знала. И это — удар ниже пояса, а потом, следом — десятки последующих, когда она продолжает: — Всегда знала, но так же, как и он, осознавала, что нам нужно на что-то жить. На мне, в отличие от Вас, Чон Хосок, нет розовых очков, я понимаю, что ради лучшей жизни иногда следует жертвовать чем-то. — И Вы пожертвовали психикой собственного сына, — даже эмоций нет никаких, только блядская серость. — Это был его выбор. Его жертва. На его месте могла бы быть я, но он решил совершенно иначе. — А его, мать твою, кто-то спрашивал?! Ему было ёбанных двенадцать лет! — Он всегда мог мне пожаловаться. Но он не сделал этого. Повторюсь: снимите с глаз розовые очки, Чон Хосок, и взгляните на ситуацию трезво, с обеих сторон. Хосок не бьёт женщин. Даже если они — всего лишь тупые самки. Для этого надо руки марать, чёрт побери, но он не отказывает себе в мрачном удовольствии, чтобы наклониться к ней и прошипеть: — Вы сейчас разговариваете с человеком, который вырос в семье наркомана и собственной матери даже толком не знал. С человеком, который смог перебороть героиновую зависимость. Уж у кого-кого, а у меня розовых очков точно нет. Ему больше не о чем с ней говорить — это бесполезно, и, развернувшись на пятках, он быстрым шагом идёт к лестнице, игнорируя лифт, но она окликает его уже у самых ступеней: — Хосок-щи, у Вас есть ребёнок? И ему правда ей нечего сказать, когда он оборачивается в последний раз. Кроме, разве что, правдивого: — Да. Ваш.
