Тебе здесь не рады

Где ты теперь? Мне так холодно здесь.

Заколоченный дом пуст и полуразрушен.

Мне достаточно было бы знать, что ты где-то есть,

Лишь иллюзия близости — вот и всё, что мне нужно.

***

syml — where’s my love (alternate version)

      Он просыпается от тёплого золотистого прикосновения мягкого солнечного луча, что на упрямстве прорвался сквозь плотную занавесь штор. По коже идут противные точки озноба, а само ощущение себя в теле — противное после вечера, сопровождаемого бесконечными долгими спазмами, которые отпустили лишь ближе к ночи, позволив ему вычистить зубы так тщательно, что дёсны ответили лёгким кровотечением.       Физически он, кажется, в абсолютном порядке, однако если думать о том, что касается моральной составляющей его здоровья, то здесь не полный провал, но всё равно много нюансов. Тэхён сказал верно: невиданно, чтобы кого-то в прямом смысле тошнило от любви, но это Юнги интерпретирует снова искажённо, иначе — он и сам даёт себе в этом отчёт, но по-другому не умеет совсем, потому что, по его мнению, от настоящей любви не может быть столько негативных последствий. Здесь дело не в Чимине, нет, конечно же, нет, дело в самом Юнги, который всё ещё не может поверить, принять тот простой факт, что спустя восемь бесконечно долгих лет тот, кто важнее всего живого в этой Вселенной, снова здесь.       Опять рядом, и это не укладывается в голове, рвёт непониманием сознание. Чимин тут и тоже любит до звона в ушах, а Юнги всё ещё не считает себя достойным этой любви, но уверен, что не будь все эти восемь лет его, Юнги, где-то здесь, то Чимин бы ни за что не вернулся, зубами цепляясь за любые возможности.       Ему бы было некуда возвращаться.       Он бы не сдался просто так. Не порушил бы свои мечты.       — Доброе утро, — нежно хрипят прямо под боком, и глаза Юнги распахиваются, а в голову бьёт осознанием того, что, чёрт возьми, он настолько был разбит и раздавлен накануне, что даже не почувствовал сразу, что в своей постели не один. Повернув голову, он сталкивается с сонным взглядом чужих тёмных глаз, что смотрят мутно, но с робостью: Чимин понимает, что было большой ошибкой и вольностью не то, что остаться, но и лечь в одну постель рядом. Возможно, у Юнги и правда на лице в эту минуту написано абсолютное всё, но Пак закусывает суховатую со сна нижнюю губу и отводит взгляд. — Прости, я... Я не должен был быть здесь. Не только в постели, но и в квартире тоже, но мне было некуда идти, а Намджун сказал, что я могу остаться, пока что-нибудь не придумаю.

      Поэтому ты придумал лечь ко мне в постель, да?

      — Это было глупо — спать здесь, но я разболтался с Тэхёном, потом он дал мне пива, и к трём часам ночи нам показалось это отличной идеей, но не... сейчас, — последнее Пак произносит практически шёпотом, а потом неловко двигает ногой, которую во сне на Юнги закинул, и тот тихо ахает, когда чужая конечность случайно цепляет утреннюю эрекцию.       Когда Чимин касается, пусть и через ткань нижнего белья, пусть и случайно, но только от этой мысли, смешавшись, Мин Юнги, такой большой и крутой босс, готов кончить в трусы, чувствуя себя так, будто ему снова пятнадцать.       Будто у них всё плохо, но просто, и не было психиатрических клиник, друзей с наркозависимостью и психологическими травмами. Не было попыток суицида и желания выбраться из нищеты любыми путями, лишь бы только хоть немного соответствовать тому, кого любишь.       Чимин хочет уйти прямо сейчас, он почти что поднялся, но Юнги, чувствуя, что теперь однозначно погибнет, не вытянет, если Пак выйдет хотя бы в туалет без него, хватает пальцами чужое запястье, не давая подняться.       — Нет, — выходит торопливо и пылко. Чимин замирает уже полулёжа, смотрит, вскинув осветлённые до тёмно-коричневого брови и уточняет негромко.       — Что «нет»?       — Я не считаю... — сердце гулко бьётся о рёбра просто потому, что рука Юнги касается чужой кожи, и это ненормально, неправильно, потому что он словно сходит с ума, будто помешан или страшно зависим. — Я не считаю это ошибкой.       Когда Чимин ушёл, чтоб не вернуться, его страшно ломало. Его рвало, загибало, разрывало и плавило, но тут был адский коктейль боли и счастья за того, кто смог реализовать всё то, что хотел так долго и сильно. Со временем Юнги привык жить с этой болью, привык Чимина любить, думая, что это навсегда так и останется — когда его счастье всегда будет с ощущением тоски в сердце, потому что это можно сравнивать с тем, когда любишь знаменитость той самой любовью: недосягаемую, но от этого не менее самую-самую — по факту, таким это и было, а Мин никогда не верил в чудеса и в собственную храбрость, чтобы когда-нибудь даже подумать о том, что тот самый человек с экрана когда-то посмотрит на него глаза в глаза.       Сейчас это напоминает... эгоизм. Чистое его воплощение: Юнги мелко потряхивает там, у сердца, глубоко внутри, просто от мысли, что он наконец-то может дышать полной грудью. Может касаться и чувствовать, ощущать это тепло, и знать, что он рядом, близко совсем — и от этого жрёт чувством ненависти к себе самому, потому что если бы он закрыл дверь перед носом Чимина или позволил Хосоку выкинуть того взашей, то, возможно, Пак бы вернулся туда, наверх, разбитый, но готовый бороться.       Но Юнги оказался слишком слабым, не смог себя перебороть, как не смог бы не нажать на красную кнопку, если бы за восемь лет ему хоть раз поступил бы один входящий вызов. Он бы ответил, сломался бы непременно, он знает, он в этом уверен чертовски.       А теперь Чимин рядом, и каждая его улыбка, совсем как та, что растягивает полные губы прямо сейчас — это словно новая доза.       Если счастье Чимина можно посчитать в улыбках, то Юнги готов пустить по вене.       — Я рад, что ты так думаешь, — в этом нет ни капли интима, когда Чимин в нежном порыве кладёт на его голый впалый живот свою горячую ладонь, но от этого россыпь мурашек и привычно влажнее внизу, как всегда бывало, когда Пак его просто касался тогда, в другой жизни, когда всё было плохо, но просто. И он знает, он видит, что его реакция на это простое прикосновение не осталась незамеченной: улыбка становится шире, смущённее, глаза начинают сверкать по-иному, и...       И возможно это могло бы быть чертовски неправильным и поспешным, если бы не про них и не здесь, не после долгой разлуки, когда после стольких лет — и всё равно навсегда. Но Чимин всегда хорошо умел читать Юнги, а Юнги — Чимина.       А им давно уже не пятнадцать.       — Если ты хочешь, то можешь, — хрипло.       — Очень хочу. Даже больше, чем сам думал, — пальцы на животе Юнги подрагивают в лёгком волнении, но Чимин всё равно выдыхает прерывисто, а потом, откинув с паха одеяло, наклоняется к чужим боксерам.       Он и сам не подозревал, как сильно в этом нуждался, но действует на каком-то ином, выстраданном чувстве, когда сквозь тонкую ткань обхватывает нежно губами чужую эрекцию, ртом прощупывая каждый контур той мышцы, к которой кровь прилила. Пальцы Юнги — контрастом холодные — в его волосах, нежно сминают осветлённые пряди, немного оттягивают, как сам Чимин нежно прихватывает резинку зубами и приспускает лишнее в этой ситуации бельё, отмечая, что Мин приподнимается, чтобы ему было легче.       Чимин и сам не думал, что настолько соскучится по чувству определённого члена во рту, прости господи, а потому отточено закладывает нёбо и корень языка, чтобы не до рвотного позыва, но до самого конца по касательной.       Юнги стонет хрипло и будто бы вымученно, и вздрагивает на любое влажное движение губ, а блондина плавит воском не только от ощущения контроля над ситуацией и вседозволенности, но просто потому, что это — пик хрупкого интимного момента.       Такое влажное, сопровождаемое оргазмом, но всё-таки счастье.       Такая теснота в собственных трусах просто потому, что ему нравится, и это так резко, так правильно, когда Юнги спустя пару минут задыхается в негромком крике, вскидывая бёдра навстречу, и пытается отстраниться было, но Пак сжимает губы сильнее, усиливая давление на каждую венку, и принимает в себя всё до капли.       ...— Зачем? — тихим стоном стыдливым, и Чимину смешно смотреть на пылающие участки кожи лица, что не скрыты длинными узловатыми пальцами.       — Потому что я скучал по твоему вкусу тоже, — отвечает честно. — На самом деле, по всему тебе — каждую секунду каждого дня.       Юнги стыдно.       Но глаз один, что наблюдает внимательно, начинает счастливо сверкать.

      «Ты же ещё не подставил ему задницу, да? Он тебя ещё не ебал? Уверен, что не ебал. Не потому ли, потому что ты знаешь, что, блять, если ты снова с ним переспишь, то твоего второго ухода он банально не переживёт со всей своей ебаной бескорыстной любовью?»