Тебе здесь не рады

Я не хочу, чтобы ты оставался один

Неподвижный, беспомощный в этих мрачных чертогах,

Среди чуждых и странных скрипов и шорохов,

Среди чуждых, холодных воздушных потоков.

***

Namjoon:

вы в порядке там?

этот ребенок не приходит ночевать домой вторые сутки.

я беспокоюсь.

Hoseok:

почему ты спрашиваешь меня об этом сейчас?

это не первый раз, когда он живет у меня.

Namjoon:

но первый, когда тебе есть, что от него скрывать.

Hoseok:

Юнги?

черт, разумеется, он, больше никто не знал.

Namjoon:

ты скажешь Чонгуку?

Hoseok:

как ты себе это представляешь? «эй, Чонгук, тут такое дело — твоя мать всегда знала, что ее муж насиловал тебя, но из-за бабок ей было до пизды»? это немного грубовато звучит для человека с кучей психических травм и нетерпимостью к сексу.

Namjoon:

возможно, это все не настолько серьезно, а ты слишком сильно стремишься его опекать.

он сильный ребенок, он воспримет это… не нормально, да, но он справится с этим, а оттягивая момент признания, ты только делаешь хуже. ему. тебе.

Namjoon:

тому, что происходит между вами.

Hoseok:

между нами ничего не происходит.

Namjoon:

да, и именно по этой причине он уже вторые сутки не приходит к Юнги, где живет.

в любом случае, ты помнишь, что через два дня у нас дело?

Hoseok:

почему-то я очень нервничаю из-за него.

Namjoon:

…

Namjoon:

почему-то я тоже.

***

rm — moonchild

      — Хён, ты в порядке? Куда ты ходил так рано? Ещё даже десяти нет.       Хосок, повернувшийся было, чтобы закрыть входную дверь, вздрагивает, боясь оглянуться: сонный и немного хрипловатый со сна, но всё равно ясный голос сейчас звучит для него громом среди ясного неба, и Чон не чувствует в себе какой-либо уверенности в том, что Чонгуку правда следует знать, куда задницу его несносного хёна носило с утра пораньше.       И вместе с тем понимает, что это необходимо, как бы сильно ни ранило. Намджун, в конце концов, куда более продуман в наблюдении за окружающими и ещё не ошибался ни на чей счёт, сколько Хосок его знает.       Чонгук юн. Он через многое прошёл. Возможно, эта игра правда не стоит свечей: вряд ли его мать когда-нибудь захочет найти того, кто сам потерялся, но где гарантия, что этот ребёнок, по натуре своей эмпатичный и чуткий, не начнёт поиски самостоятельно?       Чонгук юн, но ему уже двадцать. Хосок в его возрасте уже вовсю чувствовал угрызения совести, продавая героин тем, кто нуждается; вовсю чувствовал облегчение от того, что сам слез с иглы и теперь ему ни капли не жаль этих высушенных людей с глазами, лишёнными жизни, людей, с которыми действительно всё, как и сам Чон думал о себе самом, пока не встретил Юнги.       Пока не встретил того, кто сейчас стоит за спиной.       Чонгук не Хосок. Нельзя сравнивать людей, чёрт побери, даже если у них всё стабильно хуёво в прошлом и пиздец, как не радужно в настоящем и в будущем. Если Хосок и правда смог принять без всякого стороннего сильного чувства тот факт, что его родным на него насрать, то Чонгук сам пошёл на страшные вещи, чтобы защитить самое дорогое.       Ту, которой оказался не нужен.       Он потерянно смотрит на дверь, чувствуя на себе чужой взгляд, ощущая, как потеют ладони, прислушивается к каждой мелочи, но всё равно вздрагивает, когда слышит чужой прерывистый вздох.       — Хён, послушай. Если ты сейчас стоишь и решаешь, нужно ли мне что-то рассказывать, то ответ положительный. Я справлюсь с любой правдой, правда, — Чонгук сокращает дистанцию, касается невесомо пальцами плеча, обтянутого кожаной курткой. — Какой бы больной она ни была, тебе не нужно меня жалеть, потому что время лечит в любом случае, ладно? Не бывает такого, чтобы счастье длилось вечно, но не бывает так же, чтобы и больно было всегда.

«Возможно, это всё не настолько серьёзно, а ты слишком сильно стремишься его опекать.

Он сильный ребенок, он воспримет это… не нормально, да, но он справится с этим, а оттягивая момент признания, ты только делаешь хуже.

Ему.

Тебе.

Тому, что происходит между вами»

      Тогда Хосок ответил Намджуну, что между ними двумя нет ничего, но теперь не так уж и уверен в этом: не тогда, когда Чонгук неожиданно обнимает со спины, крепко-накрепко сцепляя пальцы в замок на его груди, и доверительно кладёт подбородок на плечо.       — Если мне сейчас будет больно, то я хочу, чтобы это ты причинил мне боль, хён, потому что уверен в том, что это — самое меньшее, что ты хочешь для меня сделать. Понимаешь?       — О каком счастье ты говорил? — неожиданно хрипло, мерзким гарканьем и не к месту, но от всего дурацкого сердца, потому что по какой-то причине какую-то сомнительную правду здесь хочется знать не одному только Чонгуку. — Когда сказал сейчас, что оно не может длиться вечно.       И чувствует чужое участившееся сердцебиение, а то, как смущённо Чонгук зарывается носом в чёрную кожу хосоковой куртки, вызывает дрожь в ногах.       — Последние двое суток я был очень счастлив, потому что провёл их рядом с тобой, хён, — шепчет этот глупый, лишающий рассудка и воли, но вызывающий дрожь в коленях ребёнок. — Я чувствовал себя самым-самым счастливым, правда, просто потому, что видел тебя каждый день, когда открывал глаза по утрам и видел тебя, когда закрывал их, чтобы уснуть. Прости за это, но я, кажется, очень сильно тебя лю...       Договорить не успевает. С нервным смешком Чон Хосок, крутой взрослый хён с татуировками и септумом, резко разворачивается в его объятиях, которые ослабли от нервов, и смотрит в распахнувшиеся тёмные наивные глаза, чувствуя, что его от эмоций пополам разрывает, потому что не бывает так — чтобы ты издалека любил человека, а он неожиданно говорит тебе «прости, но я, кажется, очень сильно тебя лю...». Не бывает так, чтобы тот, на котором все точки Вселенной сошлись, тоже в ответ. Не бывает так, чтобы тот, кто наделал в прошлом слишком много ошибок, неожиданно почувствовал за спиной крылья, потому что и он тоже оказался достоин.       Всё это Хосок вкладывает в один внезапный для себя самого, но такой необходимый ему сейчас поцелуй, тот, который нежнее самого нежного, с невесомым обхватом за чужой подбородок и выдохом от губ к губам, когда получаешь неумелый, но от этого не менее жаркий и чувственный ответ.       Господи, это правда происходит здесь и сейчас?       Прикосновения ласковы, Хосок тонет в ощущении чужого присутствия, с каждой секундой понимая, что все эмоции, что были к этому ребёнку до этого — чушь собачья, детский лепет, лишь сильная привязанность, которая, как он полагал, совершенно не взаимна.       Теперь, когда этот ребёнок целует его так жарко и ярко, с каждым мгновением смелея и увеличивая напор, вынуждающий вжаться лопатками в поверхность двери, а татуированные руки изучают его под новым углом, Хосоку хочется выть от того шквала ощущений и несравненного чувства облегчения. Когда рыжий злой хён целует, наконец-то, шрам на левой скуле, который до дрожи в пальцах хотелось давно, он понимает Юнги с его этим Чимином как никогда.       Получив нечто подобное, выстраданное, ты уже не сможешь жить дальше, если потеряешь. Когда связь ваша становится настолько глубокой, что душа наизнанку, даже мысль о том, что когда-нибудь она прервётся, лишает воздуха в лёгких.       Возможно, им с боссом нужно будет хорошенько выпить.       Возможно, Хосок только спросит его о простом: «Как ты выживал эти восемь лет без него?», потому что без Чонгука теперь точно не сможет. Не тогда, когда кожаная куртка летит на пол, а пальцы этого ребёнка уже почему-то цепляются за шлёвки зауженных чёрных джинсов его хёна.       — Стой, пожалуйста, Гугу, — шёпотом, выдохом прерывистым, ответом на который — глаза, полные непонимания. — Если ты продолжишь, я не смогу остановиться, — почти собачий жалкий скулёж, а в джинсах так тесно, что хочется выть, и Хосоку будто блядские пятнадцать, ведь нельзя, чтобы член стоял камнем только потому, что его, взрослого и, вроде бы как, рассудительного человека, поцеловал кто-то столь для него важный.       До хрипа и вывернутых наизнанку вен важный, тот, что закусывает губу в нерешительности, потому что:       — Правда не смогу, но я знаю, насколько это болезненная тема для тебя, — почти с разочарованием шепчет Хосок.       Чонгук молчит, только пальцы, что цепляются за чёрную футболку под курткой, начинают мелко дрожать, да искусанные, чёрт, им, Хосоком, губы облизывает. И в этих глазах столько искренней боли внезапно, что хочется прижать к себе и не отпускать никогда.       — Я правда... хочу попробовать, — шепчет.       — Не сразу. Не так. Будет только хуже, ты же знаешь, глупый ребёнок.       ...Хочется решиться на мудрый абсурд, и рыжий Чон снова рот открывает, чтобы точно с головой — в омут.       И Хосок откидывается головой на блядскую дверь, выдыхает в пространство, прикрыв глаза, и сглатывает нервно:       — Есть вариант. Только... мне нужно в душ.       Чонгук смотрит, а в глазах это немое: «Я понимаю тебя правильно прямо сейчас?», чёрт, ему правда придётся произнести это вслух?       Очевидно.       — ...подготовить себя, — хрипло поясняет Хосок.

***

      Возможно, Чонгуку нужно выпить этим утром, потому что меньше всего на свете он ожидал, что снова вернётся в постель, но вот только не на свой полюбившийся диван, а на полутороспальную — хёна; не один, мучаясь от всякого рода мыслей о том, что к Хосоку привязался за год слишком сильно, о том, что нельзя было просто взять — и влюбиться в кого-то столь ершистого и сложного просто потому, что спас и показал, наконец, что такое семья.       Чонгук по Хосоку — до дрожи. Робко, но до сбитых костяшек в попытке достучаться; нежно, но до влажных снов, от которых стыдно на утро; невесомо, но в попытке обволакивать и в ответ защищать; с лёгкой истерикой, но кистями по холсту, потому что вдохновляет так, как никто никогда.       Он никогда бы не подумал, что большой крутой хён будет под ним обнажённый, показывая те татуировки, которые были скрыты одеждой, но поцеловать каждую из которых хочется до жжения в губах.       Он никогда бы не подумал, что Хосок будет тихо, беззлобно смеяться, зарываясь едва дрожащими пальцами в его волосы, чтобы притянуть к себе и поцеловать глубоко, но аритмично немного, и Чонгука почему-то так трогает, что не один он здесь чертовски нервничает, лёжа между разведённых ног хёна абсолютно голым и чертовски неопытным.       Он никогда не занимался сексом в активной позиции, а словосочетание «заниматься любовью» вообще считал не про себя до недавних минут. Но Хосок здесь, никуда не бежит, никуда не спешит, тихо подсказывает, как лучше ввести смазанные в лубриканте пальцы внутрь себя, чтобы выдохнуть тихо и прошептать своё:       — Да, вот так, Гугу.       — Тебе не больно? — сипло от страха, и мягкая улыбка в ответ.       — Немного. Но это пройдёт, если мы уделим достаточно времени. Можешь добавить второй, только согни немного внутри и толкнись глубже, хорошо? Потом разведёшь.       Хосок не делал этого чертовски давно: настолько, что последний раз был ещё до первой их с Юнги встречи. Ему тоже страшно до жути, но он понимает, что это явно не та ситуация, которую можно пустить на самотёк: у Чонгука сегодня чёртов эмоциональный коллапс, к которому ещё факт первого секса прибавился. У Хосока и стоит, и, чёрт возьми, жжётся, а ещё плакать хочется то ли от счастья, то ли просто от того факта, что этот ребёнок делает первый шаг на ступеньку лестницы, что ведёт к избавлению от ужасных воспоминаний.       — Можешь третий, — обвивает ногами, снова целует, чтобы по выступающим рёбрам ногтями провести и поймать ртом чужой резкий выдох. Хосок растянул и промыл себя в душе, но этого явно не достаточно: на самом деле, ничего не будет достаточно, кроме факта Чонгука в нём, и когда, наконец, происходит то самое, когда чужая налитая головка приставляется к сфинктеру, очень много моральных сил уходит на то, чтобы расслабиться.       Выдохнуть.       Это Чонгук, тот самый малыш, его ребёнок, чёрт побери, а ещё — самая невероятная в жизни любовь, та, что из категории единственных. И Хосока ломает по мере проникновения не сколько от неприятно тянущей первичной боли, сколько от факта того, что...       Это Чонгук. Чонгук, что замирает, глаза в глаза глядя испуганно, теоретически, зная, что делать, но не подозревая, когда приступить.       Хосок бесстыдно смеётся, откинувшись на подушку рыжеволосым затылком:       — Поздравляю?       Этот ребёнок мрачнеет.       — Не смешно.       — Смешно.       — Ты издеваешься надо мной, а я правда не знаю, когда мне лучше начать. Как тебе?       — Мне? — и снова смеётся, чтобы честно сказать: — Потрясающе.       — У меня сейчас член упадёт, — беззлобно угрожает Чонгук.       — От правды? — и мелкий замирает под хитрым взглядом вкупе с улыбкой. — Возможно, выпьем за это сегодня вечером, перед тем, как повторить ещё раз? Первый раз всегда довольно скомкан и непонятен.       — А ты... сможешь?       — Девственник тут только один, — фыркает старший Чон. — И то, ходит слух, что эта информация чертовски устарела пару минут назад.       И толкается навстречу, вырывая у нависающего над ним Чонгука тихий стон.

***

      — Ну, и что такое?       Чонгук смотрит в потолок, выглядя чертовски расстроенным, а потом всё же поворачивает голову в его сторону, чтобы, сглотнув, тихо сказать:       — Я расстроен, — и у Хосока сердце удар пропускает, потому что, наверное, это не самое лучшее, что можно сказать после первого секса в принципе, и услышать после первого обоюдного раза. Но, видимо, на его лице отображается что-то такое, что младший ещё больше мрачнеет: — Потому что ты не кончил.       И отпускает. Правда, отпускает, до смеха из сердца, до беззлобного: «Боже, какой идиот», и чтобы подгрести к себе ближе, стиснуть в объятиях крепко-крепко и потонуть не только в этом глупом ребёнке, но и в той эйфории, что лишь его присутствие рядом у Хосока пробуждает.       — Чонгук, занятие любовью — это искусство. Не всегда один из партнёров может тоже испытать оргазм, особенно, если это первый их раз в качестве пары. Мы слишком плохо знаем то, что может нравиться тебе, что также может нравиться и мне тоже. Мы обязательно попробуем много чего, если ты хочешь.       Чонгук смотрит снизу-вверх, носом в грудь уткнувшись, и выглядит то ли смущённо, то ли чертовски счастливо, когда тихо-тихо произносит:       — Я пока только одно понял.       — Что? — лёгкой улыбкой.       — Мне... нравится быть в тебе, хён, — и по щекам — чёртов румянец, что сводит с ума. — И даже по большей части... эмоционально.       Хосока плавит чертовски от этих слов: кажется, день не мог сложиться, чёрт побери, лучше, однако, блять, нет — и от этого почти что страшно ужасно, потому что он не уверен, что один человек может пережить столько счастья в один только день и не умереть от его переизбытка.       Впрочем, Чонгук быстро сводит на нет ситуацию.       — Я даже не берусь говорить, что подозреваю, что ты отвлёк меня этим вот всем, чтобы не говорить мне что-то, что расстроило тебя этим утром, потому что я слишком хорошо знаю тебя, чтобы наверняка знать, что так оно и было отчасти.       Дерьмо.       — Хён, что случилось сегодня?       Иногда Хосок забывает, что этот ребёнок чертовски умён, пусть и часто наивен. А ещё — упёртый, как бык, и своего не упустит.       А потому закрывает глаза в попытке защитить себя от последующей реакции на свои слова:       — Я был у твоей матери сегодня утром.       В комнате повисает пауза, в которой он, боясь посмотреть, считает секунды. Пауза, где Чонгук отвечает на пятую:       — Зачем?       — Я хотел... прояснить. Знала ли она о том, что с тобой происходило, и как она может жить с этим. Как-то так, думает.       — Она знала?       И вот тут уже замолкает Хосок, а секунды считает Чонгук, хотя ответ и без того, кажется, знает, а теперь пытается прислушаться к своим ощущениям. Наверное, скажи хён ему это год назад, он сошёл бы с ума, но сейчас, глядя на подрагивающие ресницы, что не размыкаются в опасении и вязком чувстве боли за другого человека, за него, не может пока вычленить нужную эмоцию.       — Знала, — и голос Хосока ломается.       А Чонгука неожиданно резко отпускает, как чувством облегчения накрывает того, у кого рана долго гноилась, а теперь её прижгли, наконец, и она начала заживать: в конце концов, сейчас он не услышал ничего нового. Ничего из того, чего не успел разжевать и пережить за этот отрезок времени, в котором потерялся, и где его никто не искал.       Кроме, разве что, человека, который только что лишил его девственности и никуда не ушёл. Того, кто психологически, скорее всего, подмялся, прогнулся, но всё ещё здесь и пытается уберечь от плохих новостей.       Как и всегда. В чувствах Хосока нет фальши, как и нет их в чувствах Чонгука, за исключением того, что его любовь к этому тяжёлому характером хёну смешивается с благодарностью за понимание, но разве это не самый лучший коктейль, который мог получиться?       — И это всё? — фырканьем.       Хосок открывает один глаз в опаске:       — Да?       — Послушай, хён, ты не открыл мне Америку. Я не идиот и понимал, что найти меня очень легко: я же не менял школу. Она не пришла даже на выпуск. Значит, не хотела. Наши отношения всегда были хорошими, я не сделал ничего такого, что могло её как-то обидеть. Значит, она стыдилась. А повод для стыда у неё мог быть только один.       Хосок смотрит на него, во все глаза глядя с немым удивлением: от привычной крутости ни следа не осталось, даже септум в носу, кажется, блестит с некой степенью шока.       Чонгуку смешно.       — Серьёзно, хён. Я перелистнул эту страницу своей жизни не очень давно, но времени прошло достаточно для того, чтобы мне не было больно от столь очевидных фактов. Я ей за одно благодарен: она дала мне жизнь, в которой я смог встретить свою семью — она и пришла ко мне на выпуск. Жизнь, в которой я... смог встретить тебя. О, нет, хён, давай без слёз, — со смехом негромким, прижимая к себе. — Ты же у нас крутой, мне никто не поверит, что ты ревел, как девчонка. Давай же, ну. Кстати, чтоб сменить тему: можно вопрос?       — Конечно, — надрывно и шмыгая, но при этом злясь на себя за подобную слабость.       — У тебя на правой тазовой косточке только одна татуировка, я обратил внимание. Ты говорил как-то, что в каждую смысл вкладываешь, а в этой какой? Не знаю даже, почему, спрашиваю. Если это секрет, не отвечай.       Хосок почти что икает, чтобы потом отвести глаза в сторону: смотреть, чёрт, снова выше всех сил, что есть в не безграничном запасе.       — Когда я с тобой... я чувствую это. Всегда чувствовал. С первой минуты.       И нет лучше мелодии, чем искренний счастливый смех Чон Чонгука.       Чон Чонгука, который ныряет под одеяло, чтобы поцеловать то, что выбито на тазовой косточке.       «Euphoria».       Хосок действительно дерьмово отвечает за тех, кого приручил, но любит всем сердцем всегда, потому что не умеет иначе: только либо болью по сердцу, либо до эйфории в душе, но последнее у него вызывает только взгляд одних тёплых глаз, которые вряд ли любят в ответ так, как хотелось, но любят всё же и этого, кажется, совершенно достаточно.       ...Хосок — дерьмовый хозяин, потому что в питомца своего — до истерики. Хосоку и самому нужен хозяин, тот, что наконец-таки скажет, как перестать ошибаться шаг за шагом, как найти для себя такое место в жизни, чтобы он ни в чём не нуждался.       Хосок всегда чувствовал себя ничтожеством за то, что не может к его ногам весь мир бросить, даже не думая, что именно он, такой крутой и ершистый, является именно тем, кого приручили.       И всегда невесомо заботились.

***

      — Хён, ещё один вопрос.       — Уже страшно.       — Почему у тебя лубрикант дома, если у тебя давно не было секса?       — ...на всякий случай?..       — В смысле?