Тебе здесь не рады

Не говори ничего — всё и так понятно без слов,

Каждый из нас однажды делает выбор.

Нам осталось пройти вместе только пару шагов,

Небо уже стало иным, и снег уже выпал.

***

      — Это не так уж и страшно, поверь мне, — Тэхён руку протягивает через стол, ту самую, что с татуировкой, и плотно обхватывает его пальцы своими, широко улыбаясь, но Чимин вряд ли может ответить ему тем же. — Серьёзно, это не такое уж и большое дело, мы просто идём с хёнами больше для веса. О подстраховке не может быть речи, это проверенные клиенты, они всегда платят вовремя. Всё будет нормально, Чиминни, ну же, улыбнись, а то мне сложно улыбаться, когда ты трясёшься, как осиновый лист!       — Не ври, — Чимина и правда мелко потряхивает. — Ты всегда улыбаешься. Ты невозмутим.       — Ладно, тоже верно, — улыбается шире это чудовище, а потом игриво ёжится, когда Намджун, проходя мимо, с негромким хмыканьем по-отцовски запускает ему руку в волосы. — Хён, хватит, растреплешь причёску!       — Ты кого там покорять собрался? — это уже вклинивается Чонгук, сидя на подоконнике и прочищая дуло своего пистолета. — Старика Кен? Я не уверен, что он по мальчикам, вокруг него слишком много сомнительных женщин.       — А вокруг тебя слишком много сомнительных Чон Хосоков, Гугу, ничего не хочешь нам рассказать? — подмигивает Тэхён другу, и тот, на удивление, густо краснеет, и принимается слишком тщательно полировать и без того идеально выскобленный чёрный корпус.       — Сомнительные Чон Хосоки всё слышат и в любой момент могут сделать так, что твои яйца, Ким Тэхён, будут висеть у них на двери вместо звонка! — раздаётся из комнаты.       — Главное, хён, чтобы кое-что другое глазок не заменило! — позитивно и без толики страха заявляет ему младший, а потом смеётся негромко на поток мата и вновь поворачивается к Чимину. — Чиминни, правда, не дрейфь. Это же не первое твоё дело, я знаю, что Юнги уже брал тебя на подобное. Ты цел, прекрасен и, я уверен, это ни в коем разе не помешало вашей сексуальной жизни, а? — шепчет игриво и даже с какими-то демоническими нотками. — Адреналин-то заводит, я знаю!       — Откуда? — пассивно интересуется Намджун, неожиданно резко перезаряжая свой пистолет, и Чимин вздрагивает от громкого звука, чтобы после посмотреть на рассудительного хёна со светло-русыми прядями волос, однако умное лицо не выражает ровным счётом ничего абсолютно. — Ты девственник, если мне не изменяет память.       — Вы правда хотите обсудить то, что ещё ни одной девчуле не выпал шанс развлечься с моим нефритовым жезлом? — весьма серьёзно интересуется Ким.       — Нет, Тэтэ, пожалуйста… — просит было Чонгук, но, видимо, поздно: лёд тронулся, Тэхён подхватил нотку лёгкого волнительного ажиотажа.       — Мой посох любви ещё не вторгся ни в одну похотливую пещеру?..       —…или, быть может, Гулливер не посетил страну лилипутов?..       —…палочка-выручалочка не помогла девице взойти на Олимп?       — Мой бог, Тэхён, заткнись, пока я не выбил тебе челюсть! — орёт Хосок из гостиной, и тот только губы дует в притворной обиде, а потом театрально вздыхает и достаёт свой пистолет.       А глазами — снова в душу Чимина, неожиданно серьёзно, без всякого намёка на шутку.       — Не дрейфь, Чимин-щи. Если что, я буду рядом, а я не так уж и плох в стрельбе, как ты можешь думать.

***

loïc nottet — selfocracy

      Чимина колотит, когда происходит его первый раз. Это не походит на первый секс, отдалённо не чувствуется первой дорожкой, даже не смахивает на тот калейдоскоп эмоций, как вечером того дня, когда он даёт себе волю и делает Юнги минет, едва не скуля от желания, у них происходит тот самый секс, который восемь лет спустя: напитанный томительным ожиданием и неожиданным осознанием того эгоистичного факта, что навыки главной судороги его жизни несравненно улучшились, он всё равно был восхитителен грубыми рывками внутрь и той самой грубостью, что с болью на грани.       Чимин никогда ни под кем не кончал больше трёх раз за ночь, но Юнги с его багровыми отметинами по шее и животным желанием, выбил из него пять шумных и ярких до хрипа оргазмов подряд, последним из которых был вовсе сухим.       Даже тогда, когда Чимин впервые за долгое время почувствовал внутри столь нечто желанное, ему не было так страшно, как после слов:       — Собирайся.       — Куда?..       — Мы идём на дело.       Ничего поэтичного, на самом деле: блондин прекрасно знал, что Юнги здесь уважают — юный, с трезвым рассудком и людьми, верными ему до последнего вздоха, каждого из которых Мин самолично вытащил из редкостного дерьма, любовь всей его жизни ловко, быстро и безболезненно выкинула с доски те фигуры, которые ему мешали подобрать весь район и аккуратно на него наступить. Чимин от Тэхёна знает, что клиентура осталась самая проверенная: Юнги на тех, кого крышует, никогда не давит зазря, довольствуясь тем, что имеет — редко, без фанатизма, поднимает цены за защиту; дилеров, которые зарываются, ловко и быстро сдаёт проверенным ещё на тэхёновом отце лицам; ловко находит новых и как посредник весьма беспроблемный.       Он популярен, насколько может быть популярен благородный бандит, и в какой-то степени Чимин восхищён.       И боится безумно, понимая, что здесь, скорее, огромную роль играет менталитет, нежели честность Юнги.       Боится, что в итоге будет больно и плохо, но Тэхён, который неожиданно становится едва, что не братом, другом и персональным психологом, говорит, что это нормально. В том смысле, что всегда есть риск погибнуть: и во время того разговора Чимин обнаруживает в таком шебутном парне рассудительного молодого юношу со своими установками и приоритетами.       — Знаешь, — говорит ему Тэхён в одну ночь (или же соджу в нём). — Это страшно. Правда, страшно, когда есть риск, что ты не вернёшься. С другой стороны, я всегда смотрю на Юнги в такие моменты, — и замолкает, подбирая верную мысль. — Ты не подумай, я не претендую, да и бесполезно всё это: всю свою осознанную жизнь он видит только одного человека так же чётко, как вижу его сейчас я просто потому, что сейчас он сидит передо мной, — и подмигивает, но вмиг становится непривычно серьёзным. — Я восхищаюсь им. Правда, восхищаюсь. Знаешь, у всех нас не было шанса, если подумать. Меня могли посадить, Хосок был зависим далеко не от поедания конфет, а Намджун всерьёз на каком-то этапе своей жизни хотел продать почку. Чонгук — это отдельная тема. Я имею в виду, что, да, его привёл Хосок и у него в жизни тоже был пиздец, но… чёрт, — и смеётся негромко, чтобы достать пачку сигарет и затянуться. — Нас всех поднял он один. Я не знаю, зачем, не могу понять, почему, но знаю одно: я буду бороться. Ради него, за него, за его интересы. Я ради него всё сделаю, Чимин, даже, если мне придётся пожертвовать жизнью.       — Ты же понимаешь, что как минимум одному человеку здесь будет больно это слышать? — осторожно интересуется Пак, и Тэхён на это хмыкает.       — Ты о Намджун-хёне, да? — и сизым дымом из лёгких. — Хочешь спросить у меня, взаимно ли это?       — Не планировал, но если тебе нужно выговориться, то это не проблема. Ты же знаешь, что я тебя всегда выслушаю.       — Намджун-хён, он… особенный. Я вижу, что он любит меня, правда, любит. Я не могу не сказать, что я не испытываю к нему нечто подобного. Объективно мы могли бы быть прекрасным союзом, уравновешивая друг друга. Я часто бываю придурком, он же им — никогда. Но…       — Но?       — Я не хочу так, — невесело смеётся Ким. — Не хочу, чтобы мы были вместе просто потому, что нуждаемся, хоть и понимаю, что выше своей головы не прыгнешь. Чудеса случаются, да: с тобой случилось чудо, но где ты теперь, а? Да, ты рядом с тем, кого любишь, но очевидно же, что не такой ты жизни хотел бы для вас обоих. Но все мы, Чимин, — почти шёпотом. — Все мы заперты в рамках того, что нас окружает или когда-либо окружало. И сделать шаг — это страшно до смерти. Понимаешь, о чём я?       — Если честно, то смутно. Я верю в то, что если человек действительно хочет чего-то, то судьба предоставит ему шанс.       Но Тэхён его, кажется, уже не слушает: смотрит пустым взглядом в стену и роняет своё тихое:       — Знаешь, Чиминни, пока кто-то мечтает о богатстве и славе, я хочу лишь одного.       — Чего, Тэтэ?       — Когда-нибудь почувствовать себя свободным… — и горько сглатывает. — И когда-нибудь увидеть море, держась с ним за руки. Я разве так много прошу, а?       …Они идут на дело, и Чимину страшно до чёртиков. Вовсе не потому, что рядом с ним — Хосок, вооружённый до зубов, и не Намджун с мрачной решимостью, а Юнги даже не смотрит, чтоб, не дай бог, не увидели слабину в и без того пробитом насквозь юном боссе.       Просто сам факт — это безумие. Чимин никогда бы не подумал, что его поведут знакомиться с постоянным клиентом, который закупает героин едва ли не тоннами: Кен-щи и правда выглядит чертовски солидно со всеми этими людьми в чёрном рядом, и Чимина трясёт.       Но всё проходит как никогда гладко, ведь у Юнги — лучший товар по доступной цене.       …Но утром он даёт каждому по белой уродливой маске, отдалённо напоминающей маску Гая Фокса, и говорит серьёзно и просто:       — Мне сказали, что есть риск облавы новой мелкой группировки. Он невелик, но это не значит, что не нужно проверить предохранители. Идём все.       И Чимину страшно до ужаса даже тогда, когда Юнги снова появляется в поле зрения за час до выхода, серьёзный и мрачный, но при виде блондина, что сидит на кровати с потерянным лицом — смягчающийся до того, что встаёт на колени рядом, и:       — Это моя жизнь, Чиминни.       Лаконичное «взлетел, как сумел» тонет в тишине комнаты, но ему и не нужно озвученным быть.       — Либо так, либо никак, — продолжает неуверенно Юнги, и во взгляде Пак видит, что тот действительно думает над тем, брать его с собой или нет.       Чимин не может позволить себе быть слабым, и вовсе не потому, что тогда Хосок фыркнет и выдаст очередную колкость о тряпке, от которой нечего ожидать, но и потому, что вид этих сплочённых Юнги людей вселяет уверенность в завтрашнем дне: все они впятером являют собой ни больше, ни меньше — семью, и он не может позволить себе просто взять и слиться просто потому, что страшно до ужаса.       — Вся жизнь — это риск, — бесцветно отвечает Чимин, глядя перед собой. — В любой сфере. Это не значит, что нужно пытаться оберегать меня от опасности. Жить в принципе чертовски опасно.       Чимин просто не простит себе, если в один день, отсиживаясь дома, узнает, что кто-то из них пятерых погиб, если он мог сделать хоть что-то, чтобы предотвратить этот ужасный момент.       — Об одном прошу, — тихо.       — О чём?       — Поцелуй меня, — невесомой мольбой. — Я нуждаюсь в этом, как никогда.

***

      Когда они выходят поздно вечером, одетые, как на подбор, в чёрное, Чимина почти не трясёт: холодная рука Юнги, что сжимает его за запястье, до странного успокаивает, и этого кажется даже достаточно, когда Тэхён, что-то шутя негромко Намджуну, но разражаясь с хёном смехом после, шутливо прижимает к лицу белую маску и говорит своё: «Бу».       Намджун, в свою очередь, снова касается: Пак давно обратил внимание, что у этого рассудительного молодого человека будто зависимость от прикосновений к этому побитому жизнью, но такому позитивному и неусидчивому мальчишке, которого Юнги ласково называет мартышкой.       — Ты можешь думать, что Тэхён безответственный, — это Юнги произносит негромко, когда они уже идут вниз по тёмной улице, которая фонарями раз на раз освещается. — Но он великолепный стрелок, который преображается в нужной ситуации, и когда я иду на дело, я всегда беру его с собой, чтобы прикрывал мне спину.       — Не Хосока? — шепчет Чимин изумлённо, глядя на рыжего мрачного старшего с септумом, что идёт рука об руку с сосредоточенным Чонгуком. — Он кажется надёжнее.       — Все они, Чимин, очень надёжны. Но, да, не Хосока. И не Намджуна.       — Почему?       — Все здесь знают: если со мной что-то случится, то Хосок займёт моё место, а Намджун — место Хосока в случае чего. Я не могу идти на столь значительный риск каждый раз. Не могу лишить ребят всей верхушки разом, да и… Тэхён, если честно, куда собраннее. Это он дурака валяет обычно, стараясь поддерживать у всех хорошее настроение. На самом деле, он не такой.

«Пока кто-то мечтает о богатстве и славе, я хочу лишь одного».

«Когда-нибудь почувствовать себя свободным и когда-нибудь увидеть море, держась с ним за руки»

«Я разве так много прошу, а?»

      Чимин смотрит на Намджуна с Тэхёном, что всё ещё идут впереди, глядя друг на друга так, будто мир одного сосредоточился лишь в глазах другого. Ему очень хочется сказать, что всё будет в порядке, всё будет нормально и жизнь ещё повернётся крутым виражом.       Но Чимин никогда не говорит того, в чём не уверен.

***

      Никогда Чимин не думал, что широкая пустая дорога под одним из мостов Ханган в пять утра может быть так оживлена большим количеством внедорожников. Под маской тяжело и душно дышать, ладони мерзко потеют, а всё, что говорит Юнги им перед тем, как надеть свою собственную — это лишь только:       — Не забудьте о риске налёта.       И каждый, включая Чимина, снимает свой пистолет с предохранителя, а Тэхён, как и говорил Мин, действительно будто переключается между двумя режимами, превращаясь из озорного юнца в гибкую, готовую ко всему пружину, но вот только от блондина не уходит мрачная больная решимость в глазах Ким Намджуна аккурат перед тем, как он надевает маску.       Страшно почему-то до ужаса.       Машин действительно много: целых четыре, и в центре дороги стоит высокий мужчина лет сорока в окружении двух амбалов, склонив голову в вежливом ожидании. Юнги идёт максимально на далёком от замыкающего процессию Чимина расстоянии, находясь в центре живого кольца, где первым бесстрашно рискует получить пулю в грудину Хосок. Чонгук идёт рядом, за секунду до встречи сказав только:       — Не нервничай так сильно, Чимин-хён. Они как собаки: чувствуют.       — Принесли? — это Кен-щи спрашивает, глядя аккурат в центр, и Юнги кивает Намджуну, который нёс большой чёрный рюкзак всё это время. — Сколько там?       — Сколько договаривались, ни на грамм меньше. Вы же знаете, что мы честно работаем, — резковато отвечает Хосок. — А у вас?       — Сколько договаривались, ни на вону меньше. Мы тоже работаем честно, — кивает в ответ главный клиент.       Юнги молчит, в воздухе почему-то сквозит напряжением, которого не было тогда, когда Чимина брали с собой первый раз, и от этого чёрная толстовка липнет к спине. В этой маске действительно тяжело дышать, боже, но ему ли одному?       — По схеме, — кивает Кен одному из амбалов, тому, что держит небольшой чёрный кейс. Намджун передаёт Хосоку рюкзак, и Чимин снова восхищается выдержкой рыжего: ни дрожащих от волнения пальцев, спина прямая, шаги, которыми он идёт навстречу мужчине, что раза в два больше него самого, сквозят небывалой уверенностью.       Это быстро, убеждает себя Чимин. Вот Хосок протягивает рюкзак синхронно с охранником, и одновременно каждый забирает из рук то, что нужно: ни единого лишнего вдоха, ни единого слова.       Но как только Чон отступает на шаг назад, Юнги орёт раненым зверем:       — На землю, Хосок!       И начинается хаос, в котором Чимин, как и все здесь, утопает словно в блядском желе. Хаос, напичканный звуками выстрелов и грохотом пуль, когда они приземляются на землю.       — Что происходит? — шёпотом спрашивает Чимин, лёжа на земле, у ближайшего к нему — Чонгука.       — Облава, — мрачно звучит из-под маски. — Не лежи просто так, Чимин, в движущуюся мишень тяжелее попасть.       И вскакивает на ноги, чтобы, сгорбившись, помчаться к одной из машин, на ходу отстреливаясь в темноту.       Чимину страшно до ужаса. Он видит замеревшего посреди дороги Хосока, что кейс сжимает, и резко отскакивает в сторону, подхватывая на лету выпавший из рук прошибленного навылет амбала рюкзак. Слышит озлобленное: «К хуям, блять, дышать не могу», когда Чон с себя маску срывает, чтобы отбросить в сторону и прижаться спиной к другому внедорожнику и выстрелить куда-то за Чимина, и Пак слышит стон за собой, чтоб развернуться и увидеть, как рыжий второй пулей прошибает вставшего было за ним незнакомца.       Надо валить.       Блондин подскакивает с земли, чувствуя животный ужас, и дрожащими руками вытаскивает пистолет из-за пояса: он в жизни никогда не стрелял, но всё бывает первый раз.       — Чимин, спрячься! — слышит он вопль Юнги, и послушно резко меняет траекторию, чтобы скрыться за ещё одним джипом, просто молясь, что тот неожиданно не решит дать по газам.       Река тёмной лентой всё так же сверкает в огнях ночного Сеула. Впереди у Чимина — трава, кусты и безграничная водная гладь, за спиной — ещё нагретая чёрная поверхность авто, а там, в паре метрах, умирают люди, и его откровенно трясёт.       Он никогда не стрелял.       Он не был к такому готов, но рука сама на курок нажимает, когда он видит, что там, дальше и справа, к спрятавшемуся за другой машиной Тэхёну подбирается ещё один член другой банды, и шокировано понимает, что, блять, попал, потому что тот вскрикивает, чтобы развернуться резко.       Бог видит, Чимин видит его глаза в момент, когда не успевает вжаться в машину сильнее, и икру опаляет сильным горячим жжением. Но что ещё замечает, так это резко развернувшегося на пятках Тэхёна, который стреляет в противника трижды и с близкого расстояния, и что рука его даже не дрогнула.       Это какой-то пиздец.       Пиздец, когда Пак, сдавленно шипя, сгибается, касается икры и чувствует горячую кровь на руках.       От этого дурно, пусть пуля и прошла по касательной и валяется в нескольких сантиметрах впереди, сбитая неожиданным препятствием.       Это какой-то пиздец. От этого тошно, страшно, кричать хочется просто немилостиво, но всё в его теле замирает, когда он чувствует прикосновение горячего, уже раздразнённого дула к виску.       — Ну, привет, — раздаётся сверху грозовое и Чимин леденеет. — Зелёный, да? Тебя для количества взяли?       В глотке сохнет, когда давление стали на череп усиливается, и всё становится странно неважным: даже подстреленная нога не болит, а тело цепенеет, и пошевелиться почти невозможно — кажется, даже кровь перестала течь на асфальт.       Просто вся жизнь Чимина, все его страдания, проблемы, крутой взлёт и падения, всё свелось к простому «ну, привет» и специфическому запаху в носу.       Тот, кто сейчас убьёт его, негромко смеётся, а потом касается маски, чтобы следом сорвать — голову кружит от потока свежего воздуха, но сейчас, теперь, он может хотя бы скосить глаза и узнать, как выглядит его палач. Ничего особенного, в общем-то: мимо такого человека Пак прошёл бы, не глядя, но теперь старается впитать в себя посредственнее черты лица, ведь очевиден тот факт, что чуда ждать неоткуда.       Или же?..       — Пак Чимин? — глаза незнакомца расширяются. — Я тебя по телеку видел!       — Да, было дело, — неловко вырывается с губ тихим смешком, и его убийца смаргивает с себя наваждение.       — Жаль, что сейчас сдохнешь. Неплохие фильмы были.       — Да, спасибо, — абсурд.       И, неожиданно…       — Чёрта с два он сейчас сдохнет, ублюдок! — раздаётся резкое сбоку, и пара выстрелов роняет того, кто заставил Чимина уже попрощаться с жизнью было, аккурат на дверцу, чтобы кровью горячей блондину лицо окропить. Не веря в спасение, он поворачивается, чтобы увидеть Тэхёна, тоже без маски, который подскакивает, отточенным движением скидывает труп на землю и смотрит внимательно, непривычно серьёзно:       — Порядок, хён? Я видел, тебя подстрелили, но ты спас меня и… спасибо, правда. Давай посмотрим, что там у тебя, — быстро садится на корточки, подворачивает чёрную джинсу под аккомпанемент чужого шипения ухмыляется. — Хуйня, до свадьбы заживёт. Надо тебя, думаю, отнести куда-нибу…       Договорить не успевает, чёрт побери, потому что его прерывает зычное: «Стреляй по блондинке-красавчику!», и то, что происходит следом, кажется картинкой, что вышла в реальность аккурат из фильма ужасов и в режиме замедленной съёмки, потому что каждую деталь произошедшего Чимин, кажется, навсегда, чёрт побери, запомнит.       Запомнит пальцы Тэхёна, что быстро, не думая, цепляют за водолазку, отталкивая, наземь заваливая.       Запомнит обычно хитрые, но такие решительные сейчас тёмные глаза, и родинку на кончике носа тоже запомнит вкупе с сжатой в напряжении линии губ.       Запомнит, как цеплялся в ответ, чтоб на себя завалить, но в ушах встаёт грохот выстрелов.              Запомнит влажное по пальцам, аккурат там, где касается, и то, как распахнулись в немой агонии и в детском непонимании чужие веки, напротив, а рот приоткрылся в неверии будто бы, чтобы выпустить с губ ленточку красного.       Тэхён заваливается на него, как то и планировалось, но вот только не так Чимин хотел, чтобы все было. В его нехитром плане смешалось дыхание, и снова это басовитое «спасибо» едва, что не в рот из чужого рта.       Но всё, что Пак видит сейчас — это то, как стремительно бледнеет чужое лицо, а кровь на этих губах, что умеют складываться в квадрат улыбки, проступает и булькает, а пальцам всё мокрее, всё горячее с каждым чужим мощным хрипом, что клокочет в глотке.       Всё, что Чимин слышит сейчас — это да, звуки выстрелов и предсмертные стоны тех, кто посмел, но ещё и разрывающее напополам сознание с сердцем в придачу, такое, что будет сниться в кошмарах из-за невыносимой боли в надорванном, из души самой идущим:       — Тэтэ!       Намджун подлетает немедленно, коршуном, чтоб на колени упасть, откинув далеко пистолет, а Чимин даже ничего сделать не может, просто сжимая в руках ослабевшее, но ещё живое тело Тэхёна, чувствуя, как кровь заливает одежду.       В глазах Намджуна — боль всего мира. Неверие, страх и отчаяние, какое может быть у того, кто только что, за секунду, потерял смысл жизни.       — Дай мне его… — шёпотом. — Пожалуйста, отдай его мне, Чимин, я…       И Чимин осторожно перекладывает одного когда-то озорного ребёнка на чужие колени, не чувствуя в душе ничего, кроме всепоглощающей пустоты.

syml — fear of water

      Невозможно.       Просто немыслимо, реальностью в сердце и душой наизнанку — смотреть в эти глаза, которые стали до боли родными, привычно живыми, концентратом звёзд во Вселенной — и понимать, что из них немилостиво ускользает всё то, что когда-то дорого было.       Что из самого Тэхёна жизнь ускользает, не видя причин оставаться в прошитом пулями теле.       — Тише, — голос у Намджуна не должен таким быть. В нём сейчас слишком много, как слёз по щекам. — Не трать силы, пожалуйста, Тэтэ, — на что этот ребёнок отвечает одним тихим смешком, потому что, кажется, это именно то, что ему и остаётся делать в подступающей всепоглощающей слабости, что тушит все желания разом, как резкий сквозняк тушит свечу.       — Хён… — Намджун ласково, нежно, баюкая, но подвывая, утирает кровь с подбородка, пытаясь впитать в себя этот взгляд, полный нежности — словно Тэхён всё это время хотел выразить им так много, но боялся неверно выбрать момент.       Господи.       — Хён, глупый, не плачь, — и кашляет почти невесомо, чтобы новым потоком крови с губ.       — Как я могу не плакать сейчас?! — криком, истерикой, в объятиях сжимая, но отвести взгляд — выше собственных сил. — Как я могу не плакать, Тэтэ, скажи мне?!       — Глупый мой хён, — шёпотом. — Ты не можешь плакать сейчас. Ты же ещё моря не видел. Там и поплачешь.       И это просто ниже пояса. Стрелой в сердце, воем из лёгких, но всё же — кивком вымученным.

«— Хён, ты когда-нибудь был на море?

— Что?

— Море, хён. Ты когда-нибудь видел море?

— Нет, Тэтэ. Никогда. А ты?

— И я никогда не видел моря, хён. Давай когда-нибудь вместе съездим, посмотрим? Говорят, оно прекрасно.

— Конечно, Тэтэ. Обязательно. Вместе съездим, посмотрим на море.»

      — Мы с тобой обязательно увидим его вместе, Тэтэ, — почти что шёпотом. — Правда, увидим.       И Тэхён, его любимый ребёнок, часто невыносимый, постоянно шебутной, но любимый до крика, смеётся негромко — настолько, насколько хватает ускользающих остатков сил, а потом делает ужасное: протягивает медленно руку, чтобы коснуться щеки Намджуна, слабо-слабо, почти неощутимо:       — Хён, увидь его за нас двоих, ладно? — просит, а потом выдыхает как-то особенно резко, легко, будто увидел что-то прекрасное.       Рука, лишенная жизни, падает.       Жизнь улетучивается.       Любимые глаза стекленеют, пусто глядя в самую душу Намджуна.       Чимин, невольный свидетель этой чёртовой сцены, начинает выть в голос.

«Пока кто-то мечтает о богатстве и славе, я хочу лишь одного».

«Когда-нибудь почувствовать себя свободным и когда-нибудь увидеть море, держась с ним за руки».

«Я разве так много прошу, а?»