Тебе здесь не рады

Влекут непреодолимо,

Парализуют волю.

Пройти невозможно мимо,

Всё вышло из-под контроля.

***

red — hymn for the missing

      Это невыносимо.       Разрывающейся внутри болью и спазмом, ударом в лицо и воем из глотки, которому нельзя волю давать. С каждым днём — всё хуже и хуже, и улыбаться почти невозможно: лишь только пытаться сохранять предыдущий темп той, другой жизни, которая могла бы быть у того, кого больше нет, если бы на его пути не подвернулись чужие амбиции.

Это невыносимо.

      Невозможно свыкнуться, понять и привыкнуть, судорогой по всему телу и пустотой в пространство, когда даже слёз нет — ничего не осталось, пополам сломалось и не работает больше. Это как большой, хорошо отлаженный механизм: нет одной детали — и всё, всё уходит под откос, а как починить — совершенно неясно.

Это невыносимо.

      Это как похоронить собственного ребёнка, наверное. Давить на себя, пытаясь понять, на каком отрезке времени ты просчитался: только сейчас или просто переломил жизнь надвое своим появлением; постоянно думать о том, что не появись тебя в его жизни, всё бы сложилось иначе.

Это невыносимо.

      Они все говорили, что он стал спасением. Подобрал с обочины, пустил в квартиру, помог с подработкой и родителями, но вот результат.

      Нет результата.

      Только смерть, что стучит костяшкой пальца в оконное стекло, и Юнги как руководителя, который не справился, убивает внешне медленно, но изнутри — абсолютно.

***

      — Не знал, что ты рисуешь.       — Хосок подарил мне мольберт, чтобы я мог... — замолкает, подбирая слова. — Выразить на холсте всё то, что у меня накопилось.       Чимин смотрит на то, что представляет собой духовный спектр Чонгука, выраженный единственным мирным способом, что находится в запасе у последнего, и чувствует себя откровенно дерьмово, потому что Чонгук рисует очень хорошо, а на холсте — Тэхён, чьё красивое лицо бледно, как свечной воск, но до непривычного умиротворённо-расслабленно. У Тэхёна всегда на лице было много эмоций, но здесь он максимально спокоен и можно даже подумать, что слегка улыбается посиневшими губами.       Можно даже подумать, что спит, если бы только Чонгук не запечатлел в почти фотографической идентичности то последнее, каким они видели его напоследок, перед тем, как крышка закрылась, а гроб опустили в глубокую яму с непримечательным простым надгробным памятником, на котором высечены лишь имя с фамилией, дата рождения, смерти и простое «Он наконец-то увидел море». По крайней мере, каждому из оставшихся пятерых хочется думать, что где-то там мартышка точно встретился со стихией, на которую так мечтал посмотреть.       Каждому из оставшихся пятерых хочется думать, что рано или поздно это пройдёт, хотя всем и без того ясно, что так не бывает. Было колоссальной ошибкой Юнги вовсе взять на прошлой неделе Намджуна с собой — обычно рассудительного хёна как будто с цепи сорвало, он едва, что не сорвал крупную сделку, но самым больным было то, как Юнги швырял того по квартире с криком: «Приди в себя!», заведомо зная, что уже не поможет.       Никогда не поможет, потому что Намджун скулил, загибаясь, но в глазах — ничего.       Он будто хотел умереть в ту секунду, но Мин не сделал ему такого подарка — лишь сел напротив, встряхнул за грудки, прорычав в лицо своё:       — Не смей дохнуть, Ким Намджун, ясно?! Ты ещё не увидел море за вас двоих. Ты обещал. Ему обещал. Ты был последним, кого он увидел, так что, сука, учись заново жить, потому что он бы хотел этого больше всех нас.       ...— Как дорисую — сожгу, — хрипло давит Чонгук из себя. Уже прошло три адских месяца агонии, боли, и немного отпускает, но всё ещё невозможно болезненно, потому что до конца никогда не отпустит. — Просто не могу уже, — неожиданно делится. — Это... тяжело. Словно зацикленно. Невозможно так жить, правда, когда сидишь и думаешь: а что, если я? Или, не дай бог, кто-то, но точно не я?       — Ты не боишься, что Хосок убьёт меня, если увидит, что я нахожусь в его доме? Я знаю, что он винит меня.       Чонгук вздыхает тяжело.       — Ему просто нужно ненавидеть кого-то. Тяжело принимать то, что здесь никто не виноват, он и сам понимает это, просто выбирает путь наименьшего сопротивления. Но нет, он не убьёт тебя, — невесело хмыкая. — Его Юнги в окно выбросит. Если утрата Тэхёна его подкосила, то твоей потери он точно не вынесет.       Чимин неуверенно хмыкает.       — Нет, правда, — неожиданно продолжает младший Чон с тяжёлым вздохом. — Я смотрю на Намджуна и вижу... себя? Если я потеряю Хосока. Это сложно объяснить, но это так: я как никто его понимаю — жить без того, кто для тебя стал целым миром, даже хуже, чем смерть, но мы все подвергаем себя риску каждый чёртов день. И, если честно, я бы всё отдал за то, чтобы вырваться из этих обстоятельств и забрать его с собой, правда.       — Почему ты говоришь именно в таком ключе? Я имею в виду, что ты хочешь забрать его с собой, но не он — тебя.       Чонгук смеётся нервно.       А потом сдирает холст с изображением мёртвого друга и сминает в неконтролируемом приступе то ли ярости, то ли отчаяния.       — Потому что Хосок, он как Юнги — не умеет жить иначе, считая себя недостойным на то, чтобы сделать шаг в неизвестность, хотя делает их миллионы каждый чёртов день. Всё, что мне нужно... — смятый лист падает на пол, а голос донсена срывается, и, когда он смотрит на Чимина, то в тёмных глазах слёзы блестят. — Всё, что мне нужно — это шанс. А дальше я не позволю ему сбежать, хочет он того или нет. Я устал бояться, что мы погибнем. Тэхён не боялся смерти, и где он теперь?!       И, если честно, то настолько странно слышать это от Чонгука, такого мягкого, уступчивого и невозможно доброго, в контексте разговора о человеке, которого Чимин, не больше не меньше, боится, но считает это естественным, если речь идёт о Чон Хосоке.       Но в голосе мальчика — столько отчаяния, что идея приходит сама собой.       — Послушай... — мягким прикосновением к плечу. — Я не гарантирую успех, но ты правда хорошо рисуешь и... я думаю, я могу помочь.

***

isak danielson — power

      Он сходит с ума, это нельзя иначе назвать. Захлёбываясь в мыслях даже спустя время, он всё равно из раза в раз возвращается к тому моменту, когда те, кто думал, что им повезёт, позорно бежали, оставив трупы остывать на дороге, а Юнги окинул взглядами своих людей и понял, что не видит ровно половину из них.       А потом услышал нечеловеческий крик, почти что вой, который даже не признал сначала, а потом осознал, что плачут трое.       Чимин и Намджун.       Над телом Тэхёна, мартышки, неуёмного Тэтэ, чьи такие обычно сверкающие жизнью глаза, застыв навсегда, устремились в небо, а на губах так и осталась эта улыбка, которую он даровал всем напоследок.       Юнги тогда понял одну простую истину: несмотря на то, что он победил, он всё равно в проигрыше. Несмотря на то, как сильно он хотел, чтобы его люди ни в чём не нуждались, он всё равно потерял одного, и о нём нельзя говорить как о неважном: все они, такие разные, такие прирученные, устремились слепо за ним в своё время, простив все ошибки, закрывая глаза на неточности, они в него верили, а он...       Проиграл.       — Ты не виноват, — шепчет Чимин одним вечером, прижимая к себе крепко-накрепко, не давая подумать, но от этого мало что, правда, меняется. — Здесь нет виноватых.       «Кроме меня» — тонет в тишине. В их квартире теперь до ужасного тихо всегда: как минимум, главного источника шума нет больше, Намджун отчалил к родителям, приезжая только по крайней нужде, но, на самом деле, в своей боли закапываясь; Чонгук основательно уехал к Хосоку, и его нельзя винить в этом, потому что всё в квартире напоминает об одном человеке. Даже вещи его у Юнги нет сил убрать, потому что воспалённые мысли возвращаются к томительному чувству ожидания, когда думаешь, что он вот-вот зайдёт в дверь, сверкая своей татуировкой, зябко поёжится и скажет: «Опять я не по погоде оделся, а вы ещё и мою толстовку с суперменом убрали опять, что за люди такие?!».       Юнги правда боится трогать вещи Тэтэ.       Толстовка всё ещё висит на спинке дивана в гостиной, как тот бросил её, когда узнал, что предстоит чёрный цвет.       Просто убрать её — это значит, признать. Но возможно, так и правильно было бы: отпустить, не забыть, но вспоминать о светлом, неугомонном ребёнке, который так тщетно пытался не доверять никому, но под пули подставился ради того, которого знал так мало.       Ради тех, кого любил так сильно.       Юнги, на самом деле, бы всё отдал, чтобы просто заглянуть в глаза и спросить: почему?       Что бы Тэхён ему ответил?

— Потому что это твой человек, хён.

— Потому что я готов отдать жизнь за твоё счастье.

— Потому что лишь так я мог отплатить тебе за то, что ты подарил мне веру в себя и в людей.

— Потому что, пусть и недолго, но я чувствовал, что правда нужен кому-то.

      Да, наверное, так.       Но легче ли от этого?       — Здесь нет виноватых, — шепчет Чимин, прижимаясь, и Юнги понимает, что нуждается в нём так сильно, что, несмотря на то, что он бил морду Намджуну с криком: «Живи!», то всё равно его понимает до ужаса.       Их связь с Чимином сейчас, она не похожа на ту, что почти девять лет назад. Сейчас всё осмысленнее, глубже, хоть по тем же нотам, но Чимин — он рядом, он здесь, и Юнги понимает внезапно, что не достоин.       Что такая жизнь, она не достойна Чимина, и пусть он не видит смысла своей без него, но чувствует сердцем, что это явно не место для того, кого любит.       Это так больно: понимать, что родному, самому-самому, тому, что заменяет воздух, не место рядом с тобой, пусть он и считает иначе, чёрт побери. Юнги лучше знать, каково это — идти на риск.       Но пока он здесь.       Целует, целует, целует, каждый участок такого любимого лица. До опухших губ, до мозолей на них — целует до тех пор, пока в лёгких не кончается воздух, но и после, чёрт возьми, тоже.       — Я так люблю тебя, господи, — солёным от слёз выдохом.       — И я тебя, глупый, — улыбкой в самые губы.       Юнги так больно.       В квартире так тихо.

***

      — Нам надо поговорить, хён.       Это как гром среди ясного неба.       Молнией в сердце.       Непониманием, чистым непониманием и пустотой в голове, потому что Чонгук смотрит серьёзно, руку сжимает, но всё равно продолжает:       — Меня готовы принять в пусанскую школу искусств. Чимин позвонил. У него остались связи там.