Уговор

      Когда Луис видит его впервые, то едва подавляет смех, истерично рвущийся из теснимой веревками груди — молиться уже поздно, ведь привыкшие к беспросветной темени глаза выхватывают из млеющего мрака воплощение его помутневшего рассудка.       У необоснованно правдоподобной галлюцинации до предательской дрожи под ребрами живой взгляд: холодный и недоверчивый, сквозящий чем-то вроде скупой досады, если внаглую подолгу всматриваться. Светлые волосы, бледная кожа, длинные пальцы. Довольно смазливая, к слову, полуявь, как для окончательно смирившегося с уготованой участью сознания: ни дать, ни взять, чёртов красавец - самое то для пешей прогулки в ад.       — Есть сигарета?       — Курение убивает.       По истечению пары часов, прижатых добела друг к другу лопаток и горьких ухмылок сквозь рассеченную губу, предсмертная агония представляется до нелепого говорящей фамилией. Обрастает американским акцентом в скудной испанской речи, настолько скрежущим и неладным, что Луис вполне искренне умоляет прекратить издеваться над его родным языком, шипя от боли растираемых до крови запястий.       — Я не настолько безнадежен, — упрямится янки, возясь с наручниками за спиной, — знаю пару выражений и идиом.       — Взгляни в зеркало, guapo. Преподаватель по испанскому явно тебе льстил.       Луис пытается расслабиться, чтобы схватившая левое плечо судорога прекратила его истязать, но Леон за спиной вдруг дергает его на себя так грубо, что по подвалу эхом разносится звонкий щелчок.       — Diablo! — Коротко вскрикивает Серра, безвольно завалившись назад.       Голова закружилась от пляшущих звёзд на внутренней стороне век и игл, прошивших спину, по ощущениям, насквозь.       Он возмущено стонет, запрокинув голову на услужливо вскинутое плечо: крепкое и твёрдое, обжигающее горячее, даже сквозь плотную ткань армейской футболки.       — Ты что, вправил мне лопатку?       Леон замирает, согнутый пополам. Не шевелится, тяжело дышит под весом чужого тела, но вопреки ожиданиям звучит не к месту позабавлено.       — Можешь не благодарить, — доносится глухо, как если б он говорил, прикрыв рот рукой, — а теперь слезь с меня. Я въебался с размаха себе в колено.       «Будь я проклят, — отвлеченно думает Луис, ощущая болтающиеся на ободранных кистях наручники вновь и вновь возвращающие мысли к саднящей коже и крови, собирающейся тяжелыми каплями под нагревшимся металлом, — если это - не начало великой дружбы».       Но дружить у них не выходит.       Луис понимает это мучительно отчетливо, когда спустя пару дней дергается к Леону прежде, чем успевает запретить себе даже думать об этом.       Он стремительно задыхался и отплевывался от крови, с мстительным нажимом утирал губы тыльной стороной перепачканной ладони, и снова сгибался пополам, хрипя так, словно норовил избавиться от легких.       Луис тогда поддался навстречу, но тут же замер: внезапно вскинутая в оборонительном жесте рука до удивительного твердо упёрлась ему в грудь, давя в солнечное сплетение так, что сбивалось дыхание.       — Не подходи, — натужно прошипел Леон голосом, треснувшим от дерущего горло хрипа, — я в порядке.       Стоит ли говорить, что до «порядка» он не дотягивал. Ровно также, как и Луис — до списка людей, которым можно безоговорочно верить.       В груди тошно заворочалась раскаленная игла, ковыряющая исподтишка давшую трещину кость.       Луису в лицедействе не было равных: все эти манерные жесты и строго отмеренная жеманность в ласковых улыбках с намёком на двусмысленный оскал прошла проверку временем и боем.       Но даже он, (не без оглушительного скрипа сердца, впрочем), готов сознаться, что их первая встреча обернулась катастрофой. Янки можно понять - тяжело положиться на человека, молча исчезнувшего в густой дымке предрассветного солнца, стоило ему освободиться от оков.       Лично Серра бы самому себе не доверил даже придержать дверь.       Но это осознание далось ему непросто. Так, словно рудиментарная совесть выдвинула свои условия, и не собиралась уступать.       Луис тоже.       Тяжело верить в законы кармы, когда разрабатываешь биохимическое оружие, но он способный и, в конце концов, католик. А ещё научный сотрудник могущественной корпорации, припрятавший в закромах то, что может восстановить репутацию в одних необычайно серьезных глазах.       Но Леон попытку сомнительного сотрудничества не оценивает.       Стоит Луису наведаться в замок с вальяжно подбрасываемым в воздух ингибитором на перевес, как Леон загнал его в угол: быстро и безапелляционно, одним отточенным до автоматизма рывком припер с размаха к стенке, да так, что из Луиса вышибло дух, но не спесь, приросшей второй кожей вдоль беззастенчиво похабной улыбки и насмешливо вскинутых бровей.       «Этого мерзавца так просто не сломать, имей в виду Леон, когда занесешь свой тяжелый праведный кулак».       Но кулаками он, конечно, не машет. Слишком просто и недостаточно изящно для предстоящей пытки уготовленной виновнику прорастающих голов на месте срубленных и слепому фанатизму некогда преданных настоящему богу, служителей.       — Погоди, ковбой, — выставленные в защитном жесте смуглые ладони находят тяжело вздымающуюся грудь: чужое колотящееся сердце неистово просится наружу, отбивает пульс, с которым долго не живут, — mierda, а ты сильный.       Кеннеди навис над ним гильотиной, надавил до сиплого шёпота предплечьем поперек горла, а вторым уперся о холодящий кожу камень, сбоку от кудрявой головы. Смотрит твердо, с успевшей приесться неподъемной тяжестью в глазах, будто вот-вот вонзит армейский нож без прелюдий и колебаний, но отчего-то медлит.       — Ты, блять, врал мне. С самого начала.       — Не понимаю, о чём ты, — сипло признается Серра, и звучит это на порядок интимнее, чем он рассчитывал, поэтому Леону приходится поддаться несколько ближе, чтобы его расслышать.       И что-то непреодолимо меняется.       Что-то с запоздавшим осознанием щелкает в голове Луиса, когда он до характерного стука в висках отчетливо ощущает горячее дыхание в районе сгиба шеи.       — Ты работаешь на Амбреллу, — низко рычит Кеннеди, задевая носом ухо, — и не сказал мне об этом.       Ах, вот оно что.       Луис откидывает голову на стену позади себя, чтобы заглянуть в чужие глаза.       Так смотрят на утопленников. На висельников с переломанной под весом безвольного тела шеей, раскачивающегося в такт тикающим часам из соседней комнаты.       Леон смотрит на него так, что можно услышать щелчок взводимого курка.       Признаться честно, со стороны Луиса было бесконечно наивно полагать, что правда не вскроется. Но он привычно оттягивал момент признания до победного конца, внутреннее надеясь, что наступит он нескоро.       Поэтому Серра нехарактерно для себя откровенничает: отчего-то до зуда костей хочется быть честным.       — Я притащил две инъекции, — он потянулся к сумке, и осторожно поднял ладонь с пробирками, чтобы янки наверняка это заметил даже будучи увлеченным переменами его лица, и не дернулся угрожать дулом наставленного промеж глаз пистолета, — для тебя, и сеньориты.       — С какой стати?       Луис не верит, что это сработает. Он просто бросается с обрыва в омут, зная, что одно лишнее слово превратит то, что он называет половиной жизни, в её максимальную продолжительность.       — Это замедлит развитие той дряни, которая медленно убивает в тебе то человеческое, что ты так усердно пытаешься от меня скрыть.       И попадает точно в цель.       В падающем отсвете настольной лампы глубокие тени, залегающие под острыми чертами утомленного лица придавали Кеннеди какую-то запредельную степень истощения. Он с видимым усилием оторвал себя от бесцельного созерцания малочисленных трещин в мраморной плитке, и воззрился на Луиса томным, полными искреннего бессилия взглядом.       «Такие таят в себе нечто ужасающее и тёмное до въедливых в кожу пятен», — думает он, и с нажимом добивает, но уже вслух:       — Мы нужны друг другу. Просто ты пока этого не понял.       Леон каменеет. Он медленно выпрямляется до характерного хруста шейных позвонков, и отступает на один нетвердый шаг. Его взгляд по-прежнему нечитаем, но почти искренняя растерянность, столь живая, а оттого и не контролируемая, упрямо выскальзывает на поверхность сквозь надломившуюся маску напускной собранности: Кеннеди поджимает губы, на ничтожную секунду закрадывается глазами под расстегнутый ворот рубашки напротив - туда, где белесый шрам уродливой дугой расчерчивает смуглую грудь.       И снова впивается в глаза.       — Не нужно, — предупреждение звучит как предложение, тщательно скрываемое в силу не к месту заворочавшейся совестности.       Между ними снова расстояние в полметра, а ещё повисшее так красноречиво сгущеным воздухом напряжение, что невольно начинаешь остерегаться тока.       — «Не нужно», что?       — Давать мне надежду.       Сердце снова в кровь и мясо. Луис ловит себя на мысли, что не может вдохнуть. Просто не получается, лёгкие к чёрту спёрты.       Он ощущает пульс в кончиках пальцев, когда вытягивает ладонь, чтобы слепо подцепить янки за шлевки брюк.       — Позволь мне исправить то, что я натворил. Позволь помочь тебе, querido.       И Леон нехотя поддается.