Уговор

      Луис ни за что не признается каким невообразимым образом он умудрился утащить за собой в пропасть слепого громилу фунтов под восемь. Вот даже не просите.       За него все решили рефлексы, стоило Леону подорваться на растяжке: она была состряпана из одной заржавелой пружины и чистого энтузиазма, поэтому ударная волна задевает его по касательной, но зато метит четко в корпус - Леон сдавленно охает, заваливается на бок.        Прямо под ноги несущемуся на всех парах бугаю, уловившему краем уха скрежет трескающегося пола.        Стекло разбитых витражей режет спину, впивается мелкой крошкой под ногти и стёсанные ладони, когда Луис отталкивается от натужно скрипнувших половиц. Они забрались в ветхие пристройки замка в попытке скрыться от толпы разъярённых фанатиков, но наткнулись на освободившегося от оков упыря, что расхаживал по опасно дребезжащим доскам.       Комната была усеяна пороховыми бочками, неисправными капканами  размером с упитанного волка и останками тех, кто по достоинству оценил все перечисленные прелести заточения в одиночной камере.       И янки рисковал стать очередным завидным трофеем из внушительной кучи развороченных в дальнем углу тел.        Что Луис мог сделать?       Конечно же, подумать, чёрт возьми, но это не в его стиле. От слова «совсем» и «крайне». Поэтому он выстрелил в дальнюю из взрывчаток. Горящие обломки треснувшей оконной рамы обрушились на голову, и Луис вытягивает Леона за шиворот, что есть силы отталкивая к стене в противоположном конце комнаты за мгновенье, перед тем, как под массивными досками с сотрясающим грохотом рушится пол.        Если Бог есть, значит он запредельно милостив.        Иначе как объяснить, что Луис по-прежнему дышит.       Спустя пару затянувшихся минут следом за немягкой посадкой, протяжным эхом рассеявшейся  многократным звоном в ушах от голых каменных стен, сверху доносится то, что дробит кости похлеще любых падений с высоты.       — Луис, — хватается его беспокойный голос, тут же зачастивший сочными иностранными ругательствами пополам с наспех выдуманными, — не двигайся, я сейчас спущусь.       Серра судорожно вздыхает, попутно отмечая с немым изумлением, что вонзившаяся под ребра стрела не давала о себе знать, пока он её не заметил. А ещё туша мутанта, больно врезающаяся заостренными краями замысловатой брони в стройный ряд позвонков.       Луиса тяжело назвать верующим, но он действительно молится о их сохранности. Во имя Отца, и сына, и святого…       По крайней мере он жив. Да, с тьмой мелких ранений разной степени тяжести, небольшим липким пятном на груди цвета, который уже осточертел до подступающей к горлу тошноты.       Луис с усилием трет переносицу, расслабляет пальцы: вот уж кто бы подумал, что мигрень нападет так скоро: выглянет из-за спины, ошалело размахивая окровавленным ножом. Ещё один подобный акт слабоумного героизма, и он окончательно окрестится от всех инстинктов, толкающих на беспочвенные жертвы во имя любви и чести.       — Господи Боже, — проносится знакомым рикошетом от пола до потолка, — нахуй ты это сделал?       Луис не порывается встать, но на пробу шевелит пальцами правой исцарапанной ладони: те даже слабо откликаются на усердие - вот удача, курить он сможет.       — Потише, amigo, vale? Мне кажется, я что-то вывихнул.       Леон подбегает к нему, роняя на ходу дробовик; присаживается около почившей твари, и, по всей видимости, стремительно почивающего Луиса.       — Это ты потише, амиго, — передразнивает он с явственным нажимом: злым и ядовитым, — что за чёрт? Это, блять, стрела?       — Да, не трогай. Её нельзя вырывать.       — Будешь ходить так?       — Ты имеешь что-то против?        Кеннеди молча косится на него. Это взгляд человека, имеющего впечатляющий резерв терпения.       — Да, — говорит он спустя секунд тридцать, — да, я против, Луис. Дай мне её вытащить.       — Да ты огнестрел лечишь подорожником, — возмутился Серра под его руками, — нет к тебе доверия.       «И к тебе тоже», — гвоздем по стеклу, пластиком по эмалевой доске. Да что ты будешь делать. С вездесущим базаром в разгоряченной голове нужно заканчивать, иначе он рискует свихнуться прежде, чем может это себе позволить.       Хотя он действительно несколько раз порывается: когда перед глазами плывут однозначные круги, на талии мерещится тяжелая рука, а в нос бьёт запах чужого одеколона, чудом не выветрившимся за пару дней вынужденного бездействия в этой дыре.       — Терпи, — говорит Леон, выбивая тяжелую дверь окровавленным плечом, — ещё немного.       Вокруг слишком ярко и запредельно пёстро: белый рояль у плотной портьеры, струящейся вдоль высоких окон. Кружевная скатерть на полированном столе из темного дуба, расписной потолок и хрустальная люстра. Куда ни глянь - тёмно-красный бархат, да лепнина. Ногами вечно норовишь задеть то напольные вазы несуществующей эпохи, то изогнутые ножки роскошных стульев.       Янки добирается до ванны в считанные секунды, ориентируясь в этом буйстве красок так, словно не тащит на себе груз ответственности за чужую жалкую жизнь: Луис отлепляется от его предплечья, едва лишь заприметив зеркало над раковиной.       — Надеюсь, платы за проезд не потребуешь.       — Это уж как получится.       Он стягивает затасканную куртку, а вслед за ней и рубашку: наложенный наспех компресс давит на свежую рану сверх всякой меры, выталкивает воздух из груди, вынуждает согнуться в три погибели, сжимая края мрамора до побеления костяшек.       Он не успевает выдохнуть, как тревожит старую травму, и прикусывает изнутри щеку, чтобы сохранить лицо; тупая боль скручивает правое плечо до дурноты.       — Луис, — слышится где-то совсем рядом, и не совсем безразлично, — ты в порядке?       — Пустяк, — и это правда примерно на ноль процентов из двести, — скоро пройдёт.       Он не добавляет слов «я не уверен», но Леон их всё равно слышит.       Колеблется до смешного недолго, и придвигается вплотную, обжигая прикосновением плечо, а дыханием — шею. Разминает налитые железом мышцы точными, скупыми движениями, с присущим врачам равнодушием.       Это до того мучительно, что Луис пытается уйти от сильных пальцев куда-то в сторону, но Кеннеди его удерживает.       — Терпи, — вполтона приказывает он, и проталкивает колено между бедер, подбивает чужую туфлю, возвращая отставленную ногу на место.       Лихорадочно колотящееся сердце на ничтожное мгновенье окостенело намертво.       Леон действует так уверенно и властно, что Луис заставляет себя дышать насилу. Стоять. Моргать и зацепиться расфокусированным взглядом о висящее напротив зеркало.       Чёрт возьми. Лучше бы он этого не делал.       Лучше бы он загнулся ещё по пути в гостевые покои, потому как этого его одинокая нервная клетка точно не выдержит.       Ведь в отражении он ловит томный взгляд из-под светлых ресниц, направленный точно ему в глаза.       Ведь он внезапно ощущает жжение ладоней, скользящих по влажной от пота коже вниз.       Ведь Леон вдруг с явственным усилием и тяжелым вздохом тормозит себя, отступает к двери.       — Дальше я пойду один, — режет хрипло, сквозь зубы, будто нехотя и вопреки тому, из чего состоит.       Луис давится. Смотрит так, будто Леон в него выстрелил. На ровном месте и без предупреждения. Без возможности прийти в себя под откровенно испытывающим взглядом, пригвоздившим намертво к полу.       Он ждёт, что Леон торопливо отшутится, но шутки, видимо, кончились.       Кончились, когда агент Кеннеди не нашел в себе сил отвести нечеткий взгляд от подтянутого тела, смуглой кожи, покрытой множеством белесых шрамов, рельефной спины и отзывчиво перекатывающихся мышц под мозолистыми ладонями.       Что-то его обожгло раскаленной затрещиной. С тенью затравленных глаз, ноющей раны, вскрывшегося шва. Будто он занес ногу над опостылевшей граблей, но увернулся от прямого пинка.       Леон стискивает добела кулак.       — Поверить не могу, что повелся на это в который раз.       Серра медленно оборачивается и подпирает бедрами выдвижной шкаф. Смотрит в упор. В глаза.       — Ты работаешь с Адой. На Вескера. И для достижения цели тебе нужен я.       Сердце болит и пропускает удар. Потому это было правдой. Когда-то.       Луис по определению старался недостаточно прилежно для того, чтобы с гордостью носить звание доподлинного нарцисса. С дамами он был безмерно обходителен, а с мужчинами чаще спал, чем дрался, но стабильно отхватывал с завидным постоянством человека, приноровившимся к унылому однообразию всевозможных сколок.       Он любил жизнь, как мог её любить создатель, и плевал на судьбы окружающих, раз уж выбор пал ребром. В простонародье это называют «спасением собственной шкуры», Луис же предпочитал не лишенные надломленного апломба эвфемизмы, хоть суть необратимо сводилась к тому же, от чего он бежал, позабыв о чести в лоск.       — Почему я не удивлен?       Об искренний флегматизм Леона он грозился разбить лоб. Ни тени былого гнева, сомнения, ни отблеска подозрений — простая констатация сухого факта, и бьет она наотмашь: в живот, под ребра.       Ему никогда не приходилось пересматривать парадигму враз вступивших в противоречие установок. Почему же тогда спазм хватает горло, злоба — разум, а напускная беспечность тает без следа, стоит лишь вернуть себе дежурную ухмылку?       Почему наружу рвется неласковый оскал?       — Это в прошлом, — говорит Серра, — сейчас бы я поступил иначе.       Ещё пару дней назад, в какой-то неопределенный момент Луис понимает, что расстановка приоритетов, некогда гнившая под слоем вековой пыли (до того она казалась незыблемой), вдруг рассыпается прахом под аккомпанемент сурового голоса в голове, более ему не принадлежащим.       Этот голос тверд, как кремень, холоден, как стылый ветер, и годится только на скупой приказ.        «Я должен, — говорит он, грубыми пальцами впиваясь в плечо до костей, — другого выбора нет».       И Луис, скрипя зубы, подчиняется. Нехотя, вырываясь из мертвой хватки, опускается на колени перед чувством долга, совершено не ясно откуда взявшимся и куда ведущим.       У него аж лопатки сводит без малого конвульсивным спазмом, когда янки на него пялится: так, словно сдерживается от откровенного рукоприкладства только из жалости и абсолютной преданности государственной службе.       — Да, я плохой человек, — мстительно тянет Луис, глядя точно в глаза, с безоговорочным упрямством и сталью в голосе, — и мне это нравилось. Пока я не встретил тебя.        Он тоже может быть серьезным. Тоже может ударить в челюсть, швырнуть в стену, опрокинуть на спину, заломив руки до характерного хруста вывернутых суставов.       И Леон это, наконец, видит.       Он ожидаемо не робеет, но вдруг усмехается: мимолетно, краешком саднящей губы, сухо и задиристо, как если б позволил себе слабость.       Как если б его необоснованно смелые догадки подтвердились в моменте тотального отчаяния, за мгновенье до начала конца.       Он не говорит: «я впечатлён», или «ладно, проехали». Он лишь кивает в сторону тяжелой резной двери за спиной, и, коротко обернувшись, подбрасывает что-то в воздух.       Луис безотчётно ловит; взвешивает в руке, раскрывает ладонь.        Смуглую кожу холодит тяжелая металлическая зажигалка, с переливающийся в свете настенных ламп гравировкой.       «American Eagle», — говорит высеченная надпись.       «Пойдем со мной», — говорит Леон.