Уговор

      Луис редко о чём-либо жалел. За всецело напускной беспечностью и не к месту умелым флиртом любые попытки достучаться до рудиментарной совести обламывали зубы всякому упрёку, пропускаемые сквозь участливую улыбку и откровенную лесть.       — Если ты флиртуешь, — осадил его как-то однажды Леон, карабкаясь по кованной решетке, — завязывай. Я из другого теста, амиго. Меня заводит лишь мысль об предстоящем отпуске.       Тогда они посмеялись, ведь Луис филигранно отшучивался от крупиц болезненной правды с поистине крайней жестокостью, совсем ему не свойственной.       Отмахивался, оставаясь один на один со въедливыми мыслями, пускающими кровь, кажется, прямиком из сердца. По крайней мере, накрывшая его щиколотку ладонь ощущалась именно так всякий раз, когда они ночевали вместе, устраивая привал.       Среди огромных булыжников, поросших густым мхом, спиной к забаррикадированной хлипкими шкафами двери, в ущельях бездонных пещер, вздрагивая от малейшего шума и сорвавшейся с крутого каменистого уступа капли воды.       Зачастую дремать приходилось в непосредственной близости, путаясь в ногах и бодая в ребра.       — Убери, — приказывал Леон тоном, не терпящим возражений, — ты меня саданул по ключице.       — Напомни-ка, чья это была идея, — Луис завозился, подтягивая неожиданно длинные ноги к груди, и охнул, когда ощутил болезненный тычок в бок, — забраться в самый тесный лаз во всей шахте?       — Прости, что хочу обезопасить нас, — господи, ему хватило наглости завести глаза, перехватив на лету Луиса за ступню и рывком притянуть к себе, — блять, да угомонись ты уже.        — Как только прекратишь пинаться, canalla. У меня уже ушиб третьей степени тяжести от твоих ебучих ботинок.       — Тебе добавить ещё?       — Sólo cállate.       — Мудак.       Было непросто, но они привыкли. В том числе благодаря Леону, что взял в привычку рисовать незамысловатые узоры вокруг выступающей косточки на смуглой лодыжке, проваливаясь в тревожный сон. Вес чужого тела согревал, создавая впечатление мнимой безопасности, а сложенные руки, извечно затекающие поперек груди, бессознательно натыкались на редкие открытые участки кожи, успокаивающие одним лишь присутствием.       Спустя три подобной ночи, тяжко оклемавшись незадолго до рассвета, Луис, отчетливо ощущая пульсирующую боль отнявшейся под давлением лопаток Леона ноги, понял, что это — конец. Что его расслабленное лицо, временно избавившееся от хмурой складки меж бровей видится ему и во снах, и наяву. Что на месте прикосновений к голой коже расцветают безобразные ожоги, а обострившаяся на днях нервозность разом притупляется без видимых усилий воли, стоит Луису коснуться чужой ладони.       Между делом, и как бы невзначай, но разрозненные факты складывались в последовательную цепочку, обнажив клыкастую пасть такой неудобной истины.       Луис снова раздраженно окрестился.       Он не мог себя обнадеживать. Не сейчас, когда признаться даже самому себе до удушья стыдно.       Но у Вселенной-чертовки свои планы и на немые стенания она плевать хотела.       Луис смирился, когда понял какого это — не успеть, не сознаться, задушить в себе, глотая то, что раздирает изнутри калённым железом и рвётся наружу безмолвным криком.       Он подбежал к янки, когда ещё оставалась самая стойкая тройка солдат, рассредоточившаяся по крайним точкам острова. Совсем не ласково похлопал по щеке, не глядя нашарил кровоточащую рану и зло чертыхнулся, подтягивая охнувшего Леона за здоровую руку ближе к себе:       — Mierda, belleza, только попробуй, — под лязгание всаживаемых в покореженную арматуру топоров, прикрикнул на него Луис, попутно выцеливая засевших по углам баллистов, — ты слышишь? Леон, смотри на меня.       Веки налились свинцом, крепкий металический привкус стоял во рту, а даже банальное движение кистью вызывало жуткую вспышку боли, вынуждая тут же поморщиться.       — Ещё чего, — таки выдавил из себя он, через силу откинув тяжелую голову вбок, — принципиально не стану.       Луис никогда не забудет этот взгляд: мутный и расфокусирований, со слабой искрой мальчишеского озорства, будто ему ничего не стоит добродушно подъебывать его сейчас, отплевываясь от кровавых сгустков, и дышать через раз здорово подбитым носом. Всё отпечаталось в подкорке: и безвольные руки, и надсадный кашель, собственные ладони, перехватывающие поперек поясницы, несмотря на крупную дрожь. В Луисе буквально всё сквозило нарастающей паникой, он был напряжен до предела, и каждое рваное движение, каждая фраза казалась пропитанной ею насквозь.       Он был уверен — янки не справится. Не выживет. Погибнет прямо на руках, завалится на спину, раздерет колени.       Луис знал, что ляжет рядом с ним.       Но и этого не случилось.       Леон оказался крепким орешком, со завидной силой воли и едва ли не карикатурным чувством долга, оседающим красноречивым оттенком на вымученную улыбку.       — Я сейчас подохну, — заверил он следующим утром, приподнявшись на локтях с уныло скрипнувшей койки.       Луис приволок к кровати стул, стянул перстни и сел напротив, слабо ухмыляясь. Пару затянувшихся мгновений блуждал беспристрастным взглядом по израненному лицу. Вежливо поинтересовался:       — Нам уже организовывать вечеринку?       — Очень смешно.       — Да, я веселый парень, — легко согласился Серра, и, надавив на грудь янки раскрытой ладонью, уложил его обратно на подушки.       Тот нехотя поддался. Смотрел глазами смертельно уставшего человека. Выжидающее. Насквозь.       Луис на пару секунд замолчал и склонил голову набок, словно крепко о чем-то задумавшись. А затем вдруг продолжил:       — Знаешь, ты до смерти меня напугал.       Осознание далось тяжко, вковало ржавыми гвоздями в забитый угол, куда небрежно запихиваешь обнадеживающие мысли, чью непосредственную принадлежность к себе отвергаешь с бессильной яростью. А затем под неубедительным предлогом добрый час скребешь ногтями дно, когда погрузиться глубже некуда.       Наматывая бесчисленные круги вокруг бесчувственного Леона восемь часов к ряду, Луис прошёл каждую из стадий трижды.       И смирился.       Он был влюблен. Тепло и нежно, абсолютно наивно, совершенно по-дурацки.       Безответно.       Так он думал до сегодняшнего дня.       Пока не умер.       Луису ведь не привыкать здороваться со смертью за руку: это уже стало малоприятной традицией - печальной и будоражащей, с очевидным оттенком нездорового любопытства. Каждый раз оказываясь в западне он отчетливо видит перед собой только пустой барабан револьвера, заряженного одной единственной пулей. Взведенный курок щелкает в холостую трижды: во время облавы на ветхий домишко с забитыми окнами, после безумных покатушек в покореженной временем вагонетке, и в момент встречи с двумя гигантами, когда он едва ноги не переломал, взбираясь на монстра, дабы пристроить динамит.       Бог любит троицу, а Луис, очевидно, испытал судьбу попусту. Четвертый выстрел приходится на пещеры и четко ему в спину — лезвие, черт возьми, вполне себе материальное и загнанно глубоко в мышцы так, что остаётся лишь безвольно распластаться на мёрзлом камне и ждать костлявую руку, что непременно возникнет перед самым носом с минуты на минуту.       Но этого не происходит.       Возникает только собранный и суровый Леон. Достает зажигалку, подкуривает сигарету и вытаскивает из этого кошмара, между делом проходясь по плечам и ребрам сухими, горячими ладонями.       — Только спина? — Напряженно спрашивает он.       — Да.       — Говори со мной. И не смей отключаться.       Луис фыркнул, околевшими пальцами вкладывая в податливый кулак увесистый ключ.       Отпихнул руку от себя.       — Ты не поступишь так со мной, — ошалело прошептал Леон и замер. За секунду горькая мрачность на его лице сменилась пустотой. Он ломано опустился на колено, как если бы ужас сковал ослабевающие ноги, опёр ладонь над кудрявой головой и неверящее заглянул в глаза.       Леон лез на рожон без малейшего намёка на сомнения. Мог бы — пожертвовал своим, ровно бьющимся под прицелом дула сердцем, если это вынудит президентскую дочурку избавиться от паразита, крепко засевшим в районе грудной клетки, где легкие, оплетенные чернильной сеткой, тяжело откликались на всякую попытку продышаться.       Но Эшли рядом не было. Только тяжело вздымающая грудь Луиса, и ключ от лаборатории, зажатый в ладони до нестерпимого жжения впивающегося в кожу металла.       Он мог бы уйти. Сухо хлопнуть по плечу, не менее скомкано поблагодарить, путаясь в ногах и мыслях, двинуться прочь, исчезнув за ближайшим углом под эхо торопливо удаляющихся шагов.       Но что-то заставило его остаться. Что-то вознегодовало до отчаянной ярости, вытеснив из раскалывающейся головы и страх, и закономерную смиренность человека, привыкшего безоговорочно подчиняться трезвому рассудку.       Он сцепил зубы, беспардонно намотал на кулак кудрявые пряди и коротким рывком оттянул так, что Луис, послушно задрав голову, звучно приложился затылком о стылой камень.       — Ты идёшь со мной, — угрожающее процедил Леон, — и это не обсуждается.

***

      Луис продирает глаза и мгновенно морщится, дергается куда-то в сторону от едкой горечи, прошивающую хребет насквозь.       Какого чёрта.       В нос ударяет застиранный запах сбившейся в ком простыни, он мучительно стонет, вдавливая лоб во что-то мягкое и податливое.       Если он в аду, тогда с пытками явно поторопились. Вот так сходу, без формальностей помпезного выговора у святых ворот и деловитого: «Нет тебе прощения, сын мой», с последующим падением в дышащую палящим зноем воронку и беспросветной тьмой.       Луис был уверен, что даже он не нагрешил в таком масштабе.       — Эй, — рассеянное касается уха будто из-под земли, и вздрагивающие лопатки обдаёт мучительным жаром, а затем - мучительным холодом, — слава Богу.       Луис на пробу мрачно усмехнулся, аккуратно подтягиваясь на локтях: в преисподней Бога не милуют, а у святых апостолов вряд ли столь знакомый голос, рвущий сухожилия и дробящий кости.       — Не спеши, — трещина в ключице, вывих коленного сустава.       — Можешь сесть? — раскол в основании черепа, спазм лучевого нерва.       — Господи, — жжет в животе, колит сердце, — ты жив.       Луис поднимает глаза: кафельная плитка замаранная подсохшей кровью, световые панели, распахнутый железный шкаф у дальней стены, письменный стол с грузным нагромождением неисправной техники, куча спутанных проводов вжавшихся по углам.        — Мы в моей лаборатории, — доверительно сообщает он.       — Мы в твоей лаборатории, — кивает Леон, тяжело усаживаясь на табурет у заржавелой койки, — и я не закончил зашивать твою спину.       Луис возводит очи горе: до чего же безвкусно его зацепили, с ума сойти можно. Хоть доставай пергамент и пиши уступающий оригиналу сиквел к средневековым романам.       — Невиданная забота, — не к месту весело отозвался он, вскидывая руку.       Бесцеремонно оттягивает тугой ворот прилипшей к чужому телу футболки.       Бледную, мощную грудь очерчивал белёсый шрам.       — Отличная работа, precioso, — его губы изогнулись в довольной улыбке, — а принцесса?       — Отдыхает в соседней комнате.       — И почему ты не с ней?       Леон уставился так, будто Луис взял его на прицел и снял предохранитель. Загнанно, изнурённо, с неприязненным укором беспомощной злобы, сузил глаза, нахмурил светлые брови.       — Что-то ты совсем сдал, — он неестественно выпрямился и встал, обходя по дуге койку. Позади зашелестели бинты, звякнули продезинфицированные в металической посудине иглы, — тебе напомнить, как чуть не помер от ножа в спину?       — Моя дневная доза сарказма, — лукавит Луис, за что его тут же постигает расплата в виде дрогнувшей руки Леона, не в меру затягивая аккуратный стежок.       Серра знает наверняка - рука у него твёрдая, а потому дёргается, не иначе, как умышленно.       — Полегче, детка, — сипло ругается он, сжав кулаки до проступивших кровавым полумесяцем следов на загрубевшей коже; сбоку, как по команде, доносится короткий смешок, — ладно, герой, я серьезно, — оборачивается, старательно игнорируя недовольное шипение и угрожающий тон, — какого чёрта? Зачем ты это сделал?       — Что?       — Спас мне жизнь.       Леон отвлекается от вереницы добротных стежков и смотрит на него до жути сухо. Луис не знает, которые сутки он проводит без сна, но тот скопившейся ряд нечеловеческих мучений, залёгший выразительной тенью под воспалённые глаза, наталкивает на определённые мысли, наполненные тревогой с жалостью пополам.       Стало быть, Леон впервые тщательно задумался. Нарочито связал себе руки, перекинув крепкий канат из удушающей неопределённости через истесанные запястья, почти с садистским упоением. Отвернулся, избегая прямых взглядов, некогда служивших раскаленным ножом у горла: такими глазами разве что выбивать из дезертиров данные, а не прятать неудобную истину за челкой.       Он долго смотрел на свои окровавленные пальцы, пока Луис бесцеремонно не накрыл их своими: теплыми и мозолистыми, зацелованными солнцем.       — Это моя работа, — отзывается наконец, проверяя последний шов.       — Спасать бывших работников корпорации, которые приложили руку к созданию биохимического оружия?       Хороший вопрос. Настолько точный и прямой, что и разжевывать не надо. Луис не хотел его задавать, но ощущение неразрешимого противоречия оседало камнем в глотке, сдавливало железным обручем, вспарывая горло. Его потряхивало, перед глазами плыло от растущего беспокойства.       Леон вскидывается, застрелив его нечитаемым взглядом.       — Если ты не попытаешься спасти одну жизнь, ты никогда не спасёшь ни единой, — приглушенно выдохнул он и поник головой.       Это стало откровением. Ударом в челюсть, сбивающим спесь и гордость, собственноручно подписываемым смертельным приговором, стоя в очереди на расстрел.       Угораздило же влюбиться.       Луис уложил ладонь на стриженный затылок, вплел пальцы в жесткие пряди и без труда притянул к себе: тот на удивление покорно впечатался лбом ему в ключицы, заметно расслабившись в плечах.       — Худшее позади.       — Рано ещё радоваться, — глухо пробормотал Леон, щекоча дыханием кожу, — я должен собраться.       Он глубоко вздыхает и попробует выровняться, но Луис многозначительно давит тяжелой рукой на основание шеи, а второй ласково скользит вдоль позвонков.       Кеннеди замирает. Ему не составит колоссального труда выпутаться из чужих рук, но он отчего-то позволяет себя сдержать.       От одной этой мысли у Луиса кровь стучит в висках.       — Не отвлекай меня, — просит мягко, вкрадчиво, так, как не просил никогда, задирает голову, чтобы заглянуть в глаза, и ненамеренно ведет носом вдоль смуглой шеи, под челюсть, и вбок, к уху, дразня, — я при исполнении.       — Я тоже, — парирует Луис, — профессионально оказываю эмоциональную поддержку. Неужели не работает?        — По-моему наоборот. А ты разве не чувствуешь?       Леон легко снимает теплую руку, давно перекочевавшую с лопаток к бедрам и стыкует с сердцем: сквозь слои ткани, портупею, мышцы и клетку ребер, а по ощущениям — напрямую. До электрического тока и оголтелых ударов, отдавшихся почти болезненным набатом в центр ладони.         — У меня началась тахикардия из-за тебя.       — Ты просто взволнован.       — Взволнован? — Леон горько улыбнулся. — Теперь мы будем называть это так?       Ох.       Делать этого определенно не стоило, дорогой, постыдился бы заречься, в конце-то концов. Неужто забыл, что на чужом поле играешь, где Луис, великий обольститель и дамский угодник — многократный чемпион.       — А как ты хочешь?       — Даже не начинай.       Луис фыркает: поздно. Он уже почти закончил — требовательно сгребает воротник футболки, и дергает что есть мочи на себя.        — Луис.       — Да?       — Остановись.       — Так заставь меня.       Пару мгновений они молча смотрят друг на друга. А затем Леон целует его так, словно хочет прирезать: судорожно и грубо, порывисто впитывая каждый надтреснутый вдох, с неясным упоением сталкиваясь зубами и притягивая ближе, чем вплотную.       У Луиса кружится голова. В отместку он сжимает напряженные бедра так, что янки шипит ему в рот и прокусывает до крови губу.       К тяжелому сердцебиению примешивается запах мести и вкус металла.       — Я впервые испугался, — отстраняется так же резво, как и накинулся, но тут же тянется обратно, частит, сцеловывая с теплых губ короткие вздохи, — чёрт. Я еле остановил кровотечение. Боялся, что потерял тебя.       — Я здесь, — надсадно хватает воздух Луис и ластится к руке, придерживающей за щеку, — благодаря тебе.       Он безбожно попускает момент, когда поцелуй становится мучительно тягучим, глубоким до трепета души, когда Леон невесомо оглаживает поясницу, пуская разряды тока и табуны мурашек, бросающие то в жар, то в холод.       Он снова слепо тычется ему в плечо, сцепив руки на спине в замок. Загнанно дышит, такой раскрасневшийся и растрепанный, и это кажется настолько естественным, что перестает быть непривычным.       — Подставишься ещё раз — задушу. Ты понял?        У Луиса возникает ощущение, будто он влюбляется снова.

***

      После пары дней пребывания в заточении стерильных коридоров, лощенных кабинетов и просторных залов совещаний, благо, без суда и прочих обременяющих обстоятельств в виде вполне заслуженной экстрадиции по случаю признания вины, Луис встречается с Леоном на брифинге.       В штабе АПБТ, не так давно преобразовавшийся в отряд быстрого реагирования.       Луис измучено завел глаза, воспроизводя в памяти кривые попытки повторной вербовки: неудобный стул, затекшие запястья, прожекторная лампа и бумажный стаканчик, разносящий аромат кофейных зерен вдоль серых стен безликой комнаты.       — Я отказываюсь сотрудничать, если кофе из автомата.       — Луис Серра Новарро, прошу вас…       — И снимите наручники. Я не стану кусаться, если не попросите.       И вот он здесь: без пяти минут преступник, с тремя пожизненными за исполосованной шрамами спиной - стоит, весь такой красивый, затянутый в форменные брюки, в медицинском халате поверх выглаженной рубашки со стройным рядом чинно застегнутых пуговиц.        Бог знает, каким невообразимым образом каприз судьбы обрел очертания террористической угрозы в африканском районе Кижуджу, но факт остаётся фактом.       Луис представлял безоговорочную ценность ведущего ученого шестой лаборатории могущественной корпорации, породившей биологическую катастрофу мирового масштаба.       И теперь работал на американское правительство.       Dios mío. Да какого чёрта.       Спустя ещё неделю, заглянув в кабинет куратора лабораторного корпуса с запрошенной на днях отчетностью о мутагенном факторе развития вирусных инфекций, Луис впервые видит Леона в…джинсах. Простых, якобы застиранных, с рваной коленкой и до того гражданских, что возникает культурный диссонанс.       Он понимает, что откровенно пялится, когда миловидная девушка с короткой стрижкой у противоположной стены принимается посылать ему обеспокоенные взгляды. Приходится обворожительно улыбнуться, чтобы не подумала лишнего.       — У нас все на Леона засматриваются, — доверительно сообщает она чуть позже, словив Луиса на курилке за рукав, — Ребекка.       — Луис, — хмыкает он, пожимая цепкую ручку с крепкой хваткой, — примите в фан-клуб?       — Конечно! Добро пожаловать.       — Какой кошмар, — спустя три сигареты, часовую пробку в центре Нью-Йорка, и конференцию впридачу к порядком затянувшейся планёрке, смеется Леон.       — Так и сказала, можешь себе представить.       Его кабинет встречает Луиса таким же унылым минимализмом, как многие другие: Серра закрывает дверь, и минуя предложенный стул, бесстыдно усаживается на стол. Мягко улыбается, когда теплая ладонь привычным жестом опускается на его колено.       — От твоего друга новости пришли, — он бросает увесистую папку вбок, — и с каких пор правительство США жалует АПБТ? Я в стране чуть больше недели, а вы, ребята, накидали мне работы по первое число.       Леон коротко ухмыляется, и кивает на стопку неразобранных бумаг:       — Образцы вируса каким-то образом попали на чёрный рынок в Африке. Крис с этим разбирается и требует поддержки со стороны биологов. Хороших биологов, — подмигивает, хлопает по бедру и отодвигается, сверяясь с часами. — Подождешь меня? Десять минут.       — Ох, а у нас планы? – Луис оборачивается на стену, тоже проверяет время, соскальзывая со стола, — в половину двенадцатого? И куда же мы едем?       — Домой, — говорит Леон так легко и просто, как о чём-то само собой разумеющемся.       — Домой, — глупо повторяет Луис.       От услышанного сердце ухнуло вниз. Кажется, люди называют это "счастьем".