Уговор

      — Я больше карт в руки не возьму, — доверительно сообщает Луис тоном человека, не сдерживающего без малого клятвенных обещаний на поразительно регулярной основе.       Сбоку доносится короткий смешок.       — Проигрывать тоже нужно уметь, — со знанием дела заключает девчонка, и, деловито заложив ладошки за спину, задирает голову к протянутой руке напротив.       Окольцованные пальцы ласково вплетаются в её волосы. Светлые и мягкие, короткие, забавно топорщащиеся у бледного лба и пылающих здоровым румянцем щёк.       На эту малышку тяжело сердиться. Даже если её прихоть, не так давно обретшая форму карточного долга — единственная причина, почему он, великий обольститель и сердцеед, Луис Серра, сейчас свисает тряпичной куклой вдоль досыта пересчитанных за крайний час позвонков.       Он опирается в кои-то веке локтями о сведенные лопатки, и закуривает.       — Леон, тебе не тяжело?       — Конечно же нет, — возмущается вместо него Луис, — тяжело здесь только тому, кто уже стесал себе ребра о чужую портупею.       — И растянул лодыжку, — хмуро бросил из-за плеча Леон.       Серра тяжело выдыхает сигаретный дым: он мог с разгона броситься на пороховую бочку, отстрелять прицельными выстрелами добрую половину одичалых фанатиков, вовремя прикрыть спину, или без зазрения совести понести на руках, но по субъективному уровню чистосердечного признания в глазах Леона Скотта Кеннеди не солоно хлебавши занимал почетное третье место. Причём первое досталось далеко не Эшли.       — Какая отдача? — Спросил он, сосредоточенно осматривая предложенный дробовик. — А вместимость магазина?       Чёртов торговец возглавлял таблицу лидеров. Без особых усилий, неловкого флирта и обольстительных улыбок.       — Это надолго, — вздохнула Эшли, со скучающим видом наблюдая за спиной Кеннеди и его руками, ловко проверяющими затвор, — мы здесь на полчаса.       Они пристроились к перевёрнутой бочке не сговариваясь, стоило лишь издали разглядеть фиолетовое пламя за кронами деревьев. Забавно, как спустя битый час решения всевозможных загадок и нескончаемой борьбы со стаей мутировавших псов, даже этот тусклый огонёк внушал некое подобие надежды.       Луис тогда бездумно вытянул из внутреннего кармана колоду карт: знатно потрепанных и потертых, осыпающихся мелкой крошкой облезлой краски на пальцы.       — Играем? — Спросил он вбок, не отвлекаясь от подчитки мастей. — Или юной принцессе не пристало размениваться на любезности с ушлым caballero?       Эшли одобрительно хмыкнула и повернулась к бочке всем корпусом.       — В дурака, — предложила она с лениво скрываемым азартом, — кто проиграет - выполняет желание победителя.       — Сколько партий?       — Три.       Луис присвистнул.       — Даёшь мне возможность разыграться?       Эшли опустила локотки на днище бочки, и лукаво взглянула из-под ресниц.       — Даю тебе возможность передумать.       И то ли разом обрушившаяся на плечи свинцовая усталость, то ли давящая от малейшего движения растянутой мышцы боль, но в следующее мгновенье Луис обнаружил себя с двумя шестерками и козырным вальтом против короля и дамы.       И вот, пожалуйста. Леон взваливает его себе на плечо: резко и молча, без очевидных прелюдий человека, искренне беспокоившегося здравии окружающих в лице одного крайне смазливого испанца с растянутой лодыжкой.       Спина у него широкая и крепкая. Твердая, с железными тросами перекатывающихся мышц, напряженная до, видимо, спазма, иначе какого чёрта лопатки таким однозначным рельефом сминают хлопок его футболки. Луис недовольно фыркает, и тянется поправить задравшуюся у поясницы ткань. Дробовик норовит садануть его по лбу.       — Куда ты лезешь?       — Не устраивай здесь порно, будь так добр.       Леон в ответ мстительно подбрасывает его на плече: слишком торопливо, чтобы испугаться, но Луис снова напарывается о натянутые лямки портупеи животом, и несильно бодает коленом в ребра.       — Какого чёрта ты творишь?       — Все вопросы к сеньорите. Я не просил нести меня, как кисейную барышню.       — А насчет травмированной ноги обращаться тоже к сеньорите? Ты нас задерживал своим ковылянием.       — Ох, прошу прощения, — вскинулся на вытянутых руках Луис, и обернулся с твердым намерением заглянуть в глаза, — если ты не заметил, на меня накинулись три псины и поволокли в кусты!       Он порывается схватить Леона за подбородок, когда чувствует, что летит вслед за сердцем, ухнувшим вниз, и рефлекторно цепляется обеими соскользнувшими с лопаток руками поперек чужой поясницы.       — Не ёрзай, — угрожающее шипит Леон, на ходу придерживая его за бедра крепче, — хочешь навернуться?       Горячие ладони выбивают весь воздух из легких и он тратит последние силы, чтобы его голос не сорвался на отчаянный скулеж.       — Если это избавит меня от твоих мрачных комментариев и кислого лица, то да, хочу.       В тот же вечер они баррикадируются в убогом домишке на окраине деревни.       Замок остался далеко позади, в обрамлении снующих по периметру теней, редких всхлипов, доносящихся из глубин сырых подземелий и утробного рычания.       Пшеничное поле льнет к ногам, колоски гнутся под ласковым ветром, задевая кончики пальцев, слепо трутся о перебинтованные ладони. Свежий воздух кружит голову, приевшаяся мерзлая затхлость каменных стен сменяется ночной прохладой и ясным небом, щедро усыпанным звездами.       Луис кладёт задремавшую Эшли на кровать. Укрывает курткой, смахивает крошки осыпавшейся с потолка побелки, выпрямляется усилием воли, оперевшись о резное изголовье.       Этот дом принадлежал искусному купцу. Изворотливому до черта, но честному - такого голыми руками не возьмешь, да и пробовать не стоит. Обустроил себе убранство наравне со старостой деревни — ходи и сравнивай тонкую резьбу темного дерева, да плотность парчовых штор.       Луис вздыхает, закуривая на полпути к хлипкому окну: ему очень не хочется думать о преждевременной кончине этого торговца и своей причастности к нему.       Тишина вокруг кажется живой: по-летнему теплой, обволакивающей неясным трепетом. Будто проказа не достигла этого захолустья, потерянного на околицах широких полей и густых лесов.       Леон нашёлся во дворе: сидел на бревне, тяжело оперев локти о разведенные колени. Голова опущена, волосы, не так давно высохшие, после попытки стереть кровь, спали на лоб, да и сам он ссутулился, норовя навернуться прямиком в костер.       Луис сжал его плечо: несильно, но ощутимо, чтобы сбросить томное наваждение дремы. Спросил, наклонившись к уху:       — Мне нужно силой отвести тебя в дом, чтобы ты наконец лег спать?       Леон с нажимом протер глаза, сжал переносицу и хрипло ответил только после пары секунд, когда пришел в себя:       — Поговори со мной.       И это до того похоже на неприкрытую мольбу, что под ребрами стягивается тугой жгут.       Луис опускается рядом, подпирает чужое плечо своим, слепо передает сигарету.       — И о чём же?       — А о чём ты готов болтать часами?       Он пожимает плечами.       — О любви. К примеру, я бы не советовал тебе влюбляться, — просит так, словно это всецело зависит исключительно от Леона, — одно разочарование, да боль. Оно тебе надо, агент Кеннеди?       Агенту Кеннеди, если говорить откровенно, уже ничего не надо. Ни пресловутых бабочек, остервенело бьющихся о стенки желудка, ни бессонных ночей, сменяющихся совершенно разбитым существованием днем.       Луис был прав, но при этом настолько красив, что в рекордные сроки низводил собственные слова до бесполезного нуля. Не влюбиться в него - та ещё задачка, а Леон всегда был плох в математике, если дело не касалось подсчета координат места эвакуации вертолетом.       — Очень заботливо с твоей стороны, — спустя минуту рассеянно отзывается он, — похоже, искренне влюбленным ты никогда не был.       — Disparates, — тут же хмурится Луис, да так серьезно, что впору б устыдиться.       Звучит он не сказать, чтобы возмущено, но Леон однозначно умудрился его задеть. Не так, чтобы молча ударить с локтя по ребрам и незамедлительно ретироваться, но вот пересесть поближе и с неясным вызовом заглянуть в глаза - пожалуйста, как минимум.       — Мои чувства к тебе прошли много испытаний, но такого издевательства даже они могут не выдержать.       — Сам ведь сказал, что дамский угодник. Такие обычно выдающейся преданностью не отличаются.       — С нами порой случается. Сердцееды тоже люди, не находишь? К тому же, — он одним выверенным жестом отбирает тлеющую сигарету из уступчивых пальцев, и Леон замирает с поднесенной к губам кистью, неожиданно для собственной всепоглощающей мрачности позабавлено фыркнув, кажется, впервые за день, — первая любовь нежится в памяти незаслуженно долго.       — Расскажи об этой счастливице, — с усталым интересом попросил Леон, откинувшись на вытянутые за спиной руки.       — Тебе не понравится.       — Это почему ещё?       Вместо ответа Луис красноречиво улыбнулся.       До Леона же мысль доходит с очевидным опозданием.       — Я не так сформулировал, — полу-вопрос, полу-утверждение, и взгляд полный всех выразительных интонаций, которые Леон только может себе позволить в рамках вежливого диалога без перехода на личности, — не счастливица, а счастливец?       Луис расслабленно дёрнул плечом, ничуть не пристыженный.       — Сомневаешься в силе моего обольщения?       Леон хмыкает, отводя глаза. Тушит сигарету о подошву ботинка, прикладывая чуть больше усилий, чем необходимо.       — Сомневаюсь? Более чем.       — Ой, да ладно тебе.       — Прости за правду. Так глаза режет?       — Какой же ты мудак. Я тебе не верю.       — Я предельно честен.       — Хочешь сказать, я тебе не нравлюсь?       Леон замирает, впиваясь глазами в траву под ногами. Медленно поворачивает голову. И молчит так красноречиво, что глухие удары сердца звенят в ушах набатом.       — Нет, — слабым голосом сообщает он.       Луис ядовито улыбается. Как же.       Он несдержанно цепляет его подбородок и придвигается вплотную. Мягко огладив большим пальцем разомнувшиеся губы, насмешливо тянет:       — Мы оба знаем, что это неправда.       По возвращению в дом, они застают ворочающуюся на скомканных простынях Эшли, крупно подрагивающую от насилу подавляемых всхлипов.       — Лягте со мной, — вымученно сопит она, когда Леон обеспокоено тормошит её за тонкие плечи, — всего на пару минут, пока я не засну снова.       Конечно же, они мнутся, выразительно косясь друг на друга.       Конечно же, спустя ещё минуту уговоров, они неловко занимают обе половины жалобно скрипнувшей кровати, оттесняя девчонку в центр, ближе к изголовью.       Эшли тут же жмётся к Луису вплотную, стискивает в пальцах ворот рубашки до характерного треска. Тычется носом куда-то в изгиб шеи, прячет лицо под скулой, щекочет прерывистым дыханием кожу.       — Эй, — мягко зовёт её он, заправляя выбившуюся прядь светлых волос за ухо, — ты в безопасности, cariño. Все в порядке.       — Мне неловко просить, — шепчет она, на мгновенье оторвавшись от его груди, — но я не смогу расслабится, если…       — Не переживай, — просит откуда-то слева Леон, укладываясь на спину, — тебе нужно отдохнуть.       Эшли нерешительно оборачивается, протягивает руку, и сжимает его ладонь. А затем вновь льнет к Луису, и кладет голову на плечо, вынуждая охнувшего от неожиданности Леона перевернуться на бок.       Почти скулит, задушенная стыдом:       — Не мог бы ты…обнять меня? И придвинуться поближе.       Луис негромко фыркает, ерзает на подушке и вскидывает голову.       Леон смотрит в упор на него.       — Конечно, — немного погодя, хрипло соглашается он, — сейчас.       И тогда это происходит.       Тогда время останавливается.       Сначала Леон аккуратно выпутывается из бледной ладошки, прижавшейся к животу. Привстаёт на локте, поддается чуть вперед. А затем уверено кладет руку Луису на бок.       В груди начинает неприятно тянуть.       Он старательно избегает этих ощущений. Прикрывает глаза. Даже отворачивается: посмотрите-ка, будто ему и вправду нет никакого дела.       Но Леон плевать на это хотел.       Он нарочито медленно скользит под полы задравшейся рубашки, касается горящей огнем кожи, оглаживает поясницу с ощутимым усилием, давит вдоль выпирающих позвонков.       И неотрывно смотрит в глаза.       Луис задыхается. Ему хватает каких-то несчастных секунд, чтобы сдаться. Послать всё к чёрту. Прерывисто выдохнуть и податливо выгнуться, чувствуя, как грубые пальцы вырисовывают узоры на спине, царапают саднящие ребра, а затем всё также мучительно неторопливо спускаются ниже, вплоть до пояса джинс. И цепляют ремень, с силой подтащив к себе.       Эшли оказывается надёжно зажатой с двух сторон, и облегченно выдохнув, сворачивается в клубок. Частит негромким извинениями и благодарностями, пока Луис не накрывает её макушку тяжелой ладонью.       — Спи, — говорит он. Пытается звучать твёрдо, но кисть Леона по-прежнему обдаёт нестерпимым жаром, как от кострового пламени, или раскаленного прута. И держит так, что кровь бьёт в голову, без предупреждений и наотмашь.       Эта ночь проходит без кошмаров.