Упыри в законе

      Вечером Усачёв приехал к особняку, но дом встретил его глухой, мертвой тишиной. Окна чернели провалами глазниц, дверь была заперта. Покрутившись у крыльца и не дождавшись «рокера», Андрей Петрович развернул машину. Ему нужно было переварить то, что он раскопал в городском архиве.       Справка по историческим зданиям Смоленска подкинула пищи для размышлений. Особняк в Вешках построили в XIX веке для неких господ Дешам. Хозяин, Ж. К. Дешам, слыл просвещенным дворянином и даже выстроил для своих крестьян больницу. Странно было другое: в архиве не сохранилось ни одной фотографии, ни единого портрета — словно кто-то старательно вымарал саму память об этой семье из истории города. Детей у пары не было.       «Получается, Жан Иванович — потомок, — рассуждал Усачёв, выруливая к центру. — Нашел родовое гнездо, отжал через свои связи в мэрии. Сейчас это модно — искать дворянские корни». Но логика буксовала: почему «наследник» живет в невзрачной двухэтажке в центре, а роскошный особняк отдал под нужды Ольги? Для Усачёва ответ был один: особняк — это база, «схорон» для общака и заложников, а Жан — просто управляющий.       Андрей набрал номер Барановского, но телефон молчал.       В это самое время Сергей плелся по ночным улицам, вздрагивая от каждого шороха липы. Нервы сдали окончательно. После того как он тайком увидел Ольгу в том подвале, мир перевернулся. Амнезия дала трещину, и сквозь неё хлынули старые галлюцинации. Теперь, закрывая глаза, он видел не нежную улыбку графини, а оскал. Белые, острые клыки, от которых веяло смертью. Этот образ наводил на Сергея такой ужас, что хотелось выть прямо посреди безлюдного проспекта. Телефон в кармане задрожал, вырывая его из оцепенения. — Алло... Да, Андрей Петрович. Я в центре, у бара. Хорошо, жду.       Через пять минут у обочины притерлась машина Усачёва. Подполковник почти силой усадил всклокоченного, бледного Барановского на переднее сиденье и нажал на газ. Им обоим нужно было выговориться, пока Смоленск окончательно не поглотил их в своем липком июньском тумане.       В номере гостиницы было душно, пахло казенным мылом и старой бумагой. Андрей Петрович молча заварил Сергею чай — густой, почти черный, из двух пакетиков. Барановский обхватил кружку дрожащими пальцами, словно пытался отогреться в этот июньский вечер. — Рассказывай. Что выплыло? — Усачёв сел напротив, буравя парня тяжелым взглядом. — Что нового... Кошмары вернулись, Андрей Петрович, — Сергей отхлебнул обжигающую жидкость и досадливо мотнул головой. — Зря вы на меня время тратите. Я же говорил: чердак протекает. Доктор не зря мне таблетки горстями выдает. — Это после аварии у тебя началось? — Усачёв прищурился. Его чутье старого опера буквально кричало: пацан врет. Не договаривает. Слишком часто оглядывается на дверь. — После всего, — коротко отрезал Барановский, уставившись в дно кружки. Андрей Петрович вздохнул и пододвинул к нему веер архивных распечаток. — Гляди сюда, Серёж. Особняк твой строил еще прапрадед этого «француза». В архиве, правда, написано, что детей у четы Дешам не было. Но Жан мог быть и из незаконных... от крестьянки какой-нибудь шустрой. Видишь, как за корни уцепился? — Это вы в точку, — кивнул Сергей, и в его голосе прорезалась горькая усмешка. — Доктор сам говорил, что за дом платит он. Особняк на нем держится. — Ну вот! — Усачёв торжествующе хлопнул ладонью по столу. — А с какого перепугу ему платить по счетам, если хозяйкой по бумагам числилась Воронцова?       Сергей придвинул к себе лист, щурясь от мелкого шрифта. — «Супруга господина Дешам — О. А. Дешам»... — медленно прочитал он вслух. Инициалы отозвались в мозгу коротким замыканием. Ольга Анваровна. О. А.       Барановский замер. Перед глазами всплыли клыки, увиденные в подвале, и смех Ольги про «кинокомедию». Он смотрел на буквы, понимая: эта «супруга» из девятнадцатого века и его Ольга — одно лицо. Но Усачёв уже продолжал, не замечая его оцепенения: — Сведений кот наплакал. Одни буквы. Слушай, Сергей, вид у тебя паршивый. Точно ничего, кроме снов, не вспомнил?       Усачёв окинул его взглядом: черные круги под глазами, пустой, застывший в стене взор. Для подполковника всё было ясно: ломка, последствия «кристалла» и алкоголя. Парень рассыпался на глазах. — Я к Жану ходил, — Сергей резко поднялся, едва не опрокинув чай. — Он рецепт обновил. Что-то мне совсем херово, Андрей Петрович. Пойду я. — Может, подбросить? — предложил Усачёв, поднимаясь вслед за ним. — Не надо. Пешком дойду. Голову проветрю, а то там... — он неопределенно махнул рукой в сторону окна, — слишком много призраков              Через час Барановский добрался до особняка. На широком каменном крыльце, залитом призрачным лунным светом, его ждала Ольга. Сергей вздрогнул — инстинкт, еще помнивший оскал клыков в подвале, заставил его остановиться, но она шагнула навстречу, и морок рассеялся. — Не бойся меня, — прошептала она, и этот голос, бархатный и властный, мгновенно вытеснил из его головы сухие рассуждения Усачёва. — Я хочу извиниться. Надо было сказать всё раньше... Я затянула с этим.       Сережа смотрел на свою Олечку, и из груди словно выкачали весь воздух. Как он вообще дышал эти три месяца? С той минуты, как он нашел её в железной клетке и помог сбежать, реальность казалась затянувшимся сном. Особенно новость, которую ему сообщила Ольга.       Теперь он знал, почему Жан Иванович так оберегал его, почему «лечил» и прятал в этом доме. Судьба вписала полупьяного рокера в родословную Дешамов самым диким способом: Ольга ждала от него ребенка. Остальной мир — с его архивами, ментами и правилами — перестал существовать. Только этот особняк, его женщина и их общее будущее. — А я думал, что с ума схожу... — выдохнул Сергей, прижимаясь лбом к её прохладному виску. — Но мне всё равно. Слышишь? Главное, что ты — это ты. Я люблю тебя любую. Какую угодно.       Он поцеловал её — жадно, в десятый раз за эту ночь, пытаясь убедиться, что она не исчезнет. Этот поцелуй был особенным: в нем не было гипноза. Теперь между ними не было тайн. — Пойдем в дом. Вещи мои возьми, — повелительным тоном, без намека на вежливость, указала на чемоданы Воронцова.       Так разговаривают с нерадивой прислугой, свысока и с оттенком раздражения. И в самом деле несовершенство и лень окружающих бывают очень утомительны, но Ольга отличалась аристократической выдержкой и терпением. Поэтому она быстро улыбнулась проштрафившемуся Барановскому, чтобы он не вздумал обижаться. Все это в шутку, не серьезно. — Ты и правда на графиню похожа, — засмеялся Сережа. — Только похожа? — спросила Ольга, входя в образ графини Воронцовой и совершенно кружа голову несчастному студенту выросшему в XXI веке, — А когда-то мужчины называли меня ваше сиятельство и при встрече целовали руку. — Я тебя всю сейчас расцелую, — пообещал Барановский.       В гостиной пахло кислым пивом и остывшим жиром от картошки фри. Ольга замерла на пороге своей некогда безупречной залы, и её лицо исказилось от брезгливости. — Во что ты превратил мой дом? — её голос, усиленный акустикой пустого помещения, прогремел подобно раскату грома. Сергей невольно съёжился, чувствуя себя нашкодившим подростком. — Мне вредно находиться в такой помойке! — Оля, я всё уберу, клянусь... — Хорошо. Я пока приму ванну, — она сменила гнев на милость с пугающей быстротой, свойственной актрисам. — Там нет горячей воды, — виновато вставил Барановский. — Значит, иди и нагрей. Давай, Серёжа. У Жана всегда получалось всё устроить.       Сергей замер, словно наткнулся на невидимую стену. — У Жана? — А что такое, мой хороший? — Ольга обернулась, вскинув бровь. — Если цивилизация нас покинула, мужчине полагается потрудиться, чтобы наполнить ванну для дамы. — Ты сказала — Жан. Я слышал. — Ты до сих пор не понял? — Она осеклась, глядя на его растерянное лицо, и в её глазах мелькнула тень насмешки. — Жан — мой муж.       Барановский смотрел на неё, пытаясь удержать в голове рассыпающиеся куски реальности. Инициалы из архива — О. А. Дешам. Супруга доктора. Всё сходилось слишком просто и слишком страшно. Но на дворе был двадцать первый век, и его разум отчаянно выстраивал защиту: «Тезка. Прадед. Совпадение». — Бывший муж? — прохрипел он.       Ольга неопределенно качнула головой, разглядывая свои ногти. — Можно и так сказать. Но он платит за этот дом и решает мои проблемы. В этом городе он — самый настоящий муж, Сергей. — И когда ты собиралась мне это выложить? — Послушай, Серёженька... — Она подошла вплотную, обдав его запахом дорогих духов. — Я встретила его совсем девчонкой, наивной дурочкой. Он вскружил мне голову, а потом... инициировал. Сделал частью своей Семьи. И теперь они меня просто так не отпустят. Никогда.       Сергей взял её за руку. Её кожа была ледяной, но он чувствовал в ней ту самую «неземную» доброту, которую придумал себе сам. — Как ты вообще вляпалась в это? Что у тебя общего с этими бандитами? Ты ведь совсем другая...       Ольга улыбнулась, прикрывая глаза. Его слепота была её лучшей защитой. — Это Жан виноват. Это он втянул меня в этот круг. Но всё в прошлом, не ревнуй. Мы расстались. — Как давно? — Почти сто лет назад, — ответила она, глядя ему прямо в зрачки, в которых отражалось его собственное безумие       — Оля, какие ещё сто лет? — взмолился Сергей, — У меня и так бошка болит. И галлюцинации опять начались.       Ольга Анваровна как-то странно посмотрела на Серёжу, словно принимая решение. — А ты пьешь таблетки, которые выписал Жан? — Они мне не помогают, я алкоголем ещё догоняюсь. — Сам виноват, — заявила Ольга безапелляционным тоном, — В следующий раз принимай только то, что даёт Жан.       Воду они нагрели уже под утро. Но Ольга всё-таки насладилась ванной и почувствовала себя счастливой женщиной. Она уже несколько месяцев не спала на своей кровати и в своем доме.       Июньский рассвет заглядывал в пыльные окна особняка, но в холле по-прежнему пахло застоем. Ольга стояла посреди гостиной, и каждый её вдох казался ей физической болью. Запах прокисшего пива, человеческого пота и дешевой еды, оставленный Сергеем, въелся в саму ткань её существования.       Барановский полулежал на диване, небрежно перебирая струны. Он выглядел здесь до чудовищного неуместным — живое, шумное существо в застывшем музее. Его неряшливость, его гитара, само его присутствие казались Ольге преднамеренным издевательством. Он словно специально дразнил её своей «человечностью», не понимая, что в этом доме живым не место.       Внутри Ольги снова заворочался зверь. Беременность сорвала предохранители, выстроенные веками аристократической выдержки. Перед глазами всплыло лицо той самой горничной, обжигающий вкус крови… Теперь на месте той девчонки она видела Сергея. Его сонная артерия пульсировала под тонкой кожей шеи, выстукивая ритм, от которого в голове темнело.       Она сделала шаг к нему, пальцы непроизвольно согнулись. Голод заглушал всё: и недавнее спасение, и его щенячью преданность. Но в последний миг её остановил ледяной страх — не перед законом, а перед Жаном. Она представила его разочарованный взгляд. Жан не простит ей этого. Он три месяца бился за её жизнь. За смерть Барановского — отца её ребенка — Жан её по головке не погладит. Она и так слишком настрадалась в клетке, чтобы снова терять его защиту. — Убирайся, — голос Ольги прозвучал как скрежет металла по стеклу. Сергей вздрогнул, гитара жалобно звякнула. — Оля, что случилось? Я же сказал — я всё приберу, просто дай мне полчаса… — Вон из моего дома! — она сорвалась на крик, и в этом крике было столько первобытной жути, что Барановский побелел.       Он замер, глядя на неё широко открытыми глазами. Ему было страшно, но он совершенно не понимал, что происходит. В его мире женщины так кричали, когда были на пределе, когда усталость и злость выплескивались через край. Он думал, что она просто сорвалась — после тюрьмы, после бессонной ночи, после всего этого ада. — Ты не понимаешь, как ты воняешь! — гремела Ольга, хватая швабру и принимаясь с остервенением тереть пол.       От голода её уже мутило. Она хотела есть, живот содрогался в судорогах. Ольга ещё не понимала, что её изменившееся тело просит человеческой еды, и это запах крови вызывает рвотные позывы. — От тебя одна грязь в моем доме... Ты здесь лишний! Убирайся к своему менту, иди в свой гараж, пропадай где хочешь! Семья справится сама! — Да что я такого сделал? — выкрикнул он, пятясь к двери. В груди разливалась горькая, жгучая обида. — Я тебя из подвала вытащил! Я кастрюли эти грел, как проклятый! А ты из-за сраной пиццы меня на улицу выставляешь?       Ольга не отвечала. Она яростно терла плитку, вытравливая его запах из своего склепа. Сергей стоял в дверях, сжимая гриф гитары. Он чувствовал себя использованным и выброшенным. Значит, Усачёв был прав: он был просто «инструментом» для побега, «питомцем», который надоел хозяйке в первый же день свободы.       Барановский вышел на аллею, хлопнув дверью так, что задрожали витражи. Июньское утро встретило его прохладой, но внутри у Сергея всё выгорело. Он брел к воротам, не оборачиваясь, уверенный, что Ольга просто сошла с ума от своей гордости. Он не знал, что в этот момент она бессильно опустилась на вымытый пол, борясь с желанием догнать его и вонзить зубы в его теплую шею.