зеркальные

призвал ли я иль принял поневоле чужую власть?.. блуждает разум мой. я — утлый челн в стихийном произволе, и кормщика над праздной нет кормой. чего хочу — с самим собой в расколе, — не знаю. в зной — дрожу; горю — зимой. франческо петрарка

…Птица помнил, как Серёжа впервые решился сказать, что его возбуждает физическая боль во время их близости — боль, причиняемая им, Птицей, — и попросил быть жёстче, попросил полностью забирать контроль. Он помнил, как Серёжа мялся, словно всерьёз допускал, что Птица не поймёт или не согласится. Забавно было наблюдать, как тот стесняется альтер-эго и полагает, будто Птица не догадывается о происходящем у него в голове; ещё забавнее — как он воспринимает Птицу кем-то отдельным, не осознавая, что желания у них одни на двоих; просто в некоторых Разумовский сам себе признаться не может. Но Птица знал Серёжу целиком и принимал его полностью — не по-Волковски, без влюблённого взгляда и отношения как к хрустальной вазе, а так, как ему было нужно на самом деле. Со всем невысказанным, запрятанным глубоко в бессознательное, и с той частью личности, чьё существование Разумовский отрицал с ранних лет, — и которую воплотил в себе Птица. — Почему только с тобой всё… так? — спросил тогда Разумовский. Он сидел, задумчиво подперев голову, смотрел на Птицу и, кажется, действительно ждал внятного ответа. Птица смотрел в ответ — и видел восьмилетнего Серёжу, с наивным гневом восстававшего против несправедливости; пятнадцатилетнего — презрительно наблюдавшего за детдомовскими, уже тогда похожими на уголовников; девятнадцатилетнего — посмотревшего ролик о дворцах власть имущих и разразившегося тирадой о нищенских пенсиях, загибающихся регионах и ублюдках в депутатских креслах. Видел Серёжу, бросавшего в сердцах, что без некоторых людей мир стал бы лучше, и Серёжу, в истерическом ужасе кричавшего, что он не желал ничьей смерти — ни мучивших бездомных собак сопляков, ни тупоголового Жоры, самоутверждавшегося за счёт слабых, ни твари из заксобрания, решившей, что соцсети угрожают безопасности России. Это всё Птица, твердил он тогда. Разумовский даже не допускал подобного в мыслях. Он не такой. Он никому не хотел зла. Нет. Нет. И Птица видел Серёжу, который снова и снова искал с ним близости и слияния, потому что где-то глубоко внутри хотел полностью покориться и освободиться от вечного конфликта с самим собой. А потом — снова отворачивался, снова отрекался и мучился от этого противоречия, от неприятия собственного истинного «я». Птица посмотрел на Разумовского и ответил: — Понятия не имею. * …Глядя на такого Серёжу — абсолютно беззащитного, подчинившегося, опустившегося перед ним на колени, — Птица чувствовал, как в нём зреет нечто опьяняющее, доводящее до онемения кончики пальцев. Он медленно провёл ладонью вдоль линии Серёжиной скулы, смакуя тонкую грань между лаской и болью, момент лихорадочного ожидания, когда в одно мгновение рушится всё привычно-правильное. Замахиваясь, Птица уловил отблеск чужого жадного предвкушения, сплетённого с его собственными ощущениями в тугой, неделимый узел. Удар по щеке прозвучал долгожданным боем по натянутым до предела струнам. Голова Разумовского дёрнулась вправо; он потерял равновесие, в падении опёрся на локти, уткнувшись лицом в пол. Птица склонился над ним, прошипел: — Поднимайся. В груди отозвалось приятной болью, когда Серёжа приподнял голову и поймал его взгляд — но не пошевелился, оставшись полулежать на согнутых руках. Он намеренно провоцировал. Птица слышал отголоски его мыслей, немые просьбы — и внял им. Он вцепился в рыжие пряди, резко потянул назад, заставляя Разумовского запрокинуть голову. — Я неясно выразился? — почти неслышно. Серёжа криво усмехнулся, глядя глаза в глаза, тьма в тьму. — Извини, не расслышал. Ответа не последовало. Птица распрямился и грубо рванул его за волосы, заставив сдавленно замычать и снова встать на колени. На левой щеке расползалось красное пятно — а Птица любил симметрию. Второй удар был сильнее, и вспышка Серёжиных эмоций зеркально отозвалась в нём самом. — Извинения не приняты. Серёжа тяжело дышал, уткнувшись лбом в сгиб локтя; теперь он почти лежал на полу и не двигался, пока Птица не произнёс: — Надеюсь, теперь ты меня понял. Поднимайся. Он медленно разогнулся, посмотрел блестящими глазами, облизнул пересохшие губы. Птица кончиками пальцев погладил его по алеющей щеке, любуясь тем, как Разумовский с готовностью подставляется под прикосновения, пьяно прикрывая веки. Серёжа сам потянулся к его бёдрам, провёл ладонью вверх по обнажённому телу — во время близости Птица всегда прятал оперение, — и горячая влажная рука сомкнулась вокруг его члена. Птица зарычал пальцами в его волосах, ничего не предпринимая, лишь наблюдая, как Разумовский касается языком, как берёт в рот, как движется — плавно, слитно. Он ждал, пока Серёжа не возьмёт почти полностью, и лишь тогда сжал пряди, напоминая, в чьих руках остаётся инициатива. Разумовский замер, позволив толкнуться навстречу. Уперся ладонями в бёдра Птицы, но тот не остановился. Он знал, чувствовал, чего хотят они оба. Он зафиксировал Серёжину голову, лишая возможности отстраниться, подался вперёд — жёстко, властно. Разумовский слабо замычал, дёрнулся, царапнул ногтями, но Птица лишь на секунды отступил и снова вошёл, ускоряя темп, не давая привыкнуть. Он чувствовал дрожь Серёжи как собственную, слышал сдавленные полустоны, ощущал влажный жар его рта и общую, разделённую на двоих эйфорию. В этот момент они отражались друг в друге полностью, сливались в целое — единственно верное, абсолютное, будто Серёжа наконец принимал свою тень и позволял ей быть. На очередном толчке Птица замер. Судорожно сжимающееся горло, раскрасневшееся лицо, слёзы в полузакрытых глазах — и он кончил с рваным выдохом. Мир на секунды опасно дрогнул, расплываясь. Так бывало, когда Разумовский ловил перегрузку и «выключался». Но в этот раз он удержался. Птица выскользнул, не отрывая взгляда. Серёжа стёр слюну с подбородка, убрал волосы со лба и посмотрел на него — ошалело, тяжело дыша. Птица ясно чувствовал его удовлетворение и накрывающую усталость. — Помочь? — спросил он. Серёжа благодарно кивнул. Птица опустился рядом, притянул его к себе, усадил между ног, позволив откинуться на грудь и устроить голову на плече. Рука скользнула по животу, обхватила член. Несколько ритмичных движений — и тихий стон, разрядка в его ладонь. — Отдохнёшь? — прошептал Птица. В ответ — короткий кивок. Он мог и не спрашивать. Видел и так. Но Разумовский бесился, если контроль над сознанием перехватывали без предупреждения; иногда Птица делал это нарочно, чтобы позлить. Но сегодня — нет. С молчаливого согласия он вынырнул на поверхность в одиночестве, оставляя Серёжу в тишине и безопасности их общего подсознательного мира.