— А-Кира очень умён. Он мне интересен как личность, и я бы хотел с ним встретиться. — Сказал как-то раз Ниа, и в мире стало на один труп меньше и на одного скучающего Рюка больше. ...Или история о том, как пандемия изменила человечество и неизменного Ниа тоже.

...Жёлтый высовывается из вентиляции прямо под ногами Чёрного, и они молча пялятся друг на друга несколько долгих секунд. А потом Жёлтый чуть не пробивает Чёрному череп своим... чем? Опиздохуически длинным языком, щупальцем, тентаклей? Он еле уворачивается (или ему позволяют это сделать?), шлёпается на пол и орёт: «Стоять! Давай поговорим сначала как нормальные, блять, люди!» Ну вот, в итоге договорились до того, что теперь уже Чёрный сидит в вентиляции и прожигает взглядом спину Жёлтого.

Он помнил, как Серёжа мялся, словно всерьёз допускал, что Птица не поймёт или не согласится. Забавно было наблюдать, как тот стесняется альтер-эго и полагает, будто Птица не догадывается о происходящем у него в голове; ещё забавнее — как он воспринимает Птицу кем-то отдельным, не осознавая, что желания у них одни на двоих; просто в некоторых Разумовский сам себе признаться не может.

«...Ты всегда только и умел, что прятаться, — надсадно, каркающе смеётся Птица. — Так страшно признать, что я — живое воплощение твоих желаний? Страшно признать, что нет и не было какого-то отдельного святого Сергея Разумовского?..» — И после этих слов Серёжа будто издалека слышит собственный крик — невыговариваемую, невыразимую квинтэссенцию ужаса.

...Судьба не пощадила поля, — и Милена боролась с желанием развернуться и уйти прочь, чтобы не видеть больше истерзанной земли, отданной для постройки многоэтажек. Но она обещала себе похоронить Пушка у кромки леса — там, где он так любил охотиться на зазевавшихся мышей и птиц.