Саламандра. Последний год в Хогвартсе.

Из всех дней, что я прожил, только те, что я провёл с тобой, кажутся мне настоящими.

— Долго ещё? — Оминис, я стараюсь доварить зелье так быстро, как могу. Что мне, в котёл залезть, чтобы поторопить его? —  Голос Саламандры доносился с другой стороны залы, скрытой деревянной ширмой. — Это нечестно. Я думал о тебе целый день, не мог сосредоточиться на занятиях, был вынужден сидеть с тобой рядом, ощущать близость твоего тела, и не иметь возможности даже притронуться. А теперь ты игнорируешь меня! Бултых! В котёл отправился очередной ингредиент. — Что ж ты молчал? Мы могли решить это как в прошлый раз, на 6-ом курсе. Оминис откинулся на подушки. «Шестой курс… Кажется, это было целую вечность назад». Себастиан и Саламандра затеяли игру прямо во время лекции по истории магии. Сидя по обе стороны от Оминиса, они шептали ему на уши всякие послания с просьбой передать друг другу услышанное. — Скажи ему, что я проведу языком вдоль его торса, крепко сжимая его гульфик, если он не прекратит. — Ответь ей, что я прислоню её к стенке лицом, и буду тереться меж её ягодиц до тех пор, пока она не начнёт умолять запустить пальцы ей под юбку. Оминис не сразу понял, что они делали. Стараясь передать слова точь-в-точь, он шептал их, пряча возбуждение от их взора. Позже он объяснял произошедшее игрой гормонов и юношеской безбашенностью. — Себастиан сказал, что хочет посмотреть, как ты трогаешь меня. — Неужели прямо так и сказал? — Я старался изложить суть практически дословно. Её ладошка скользнула вниз под парту, нащупывая бугор под мантией. Но вместо ожидаемого её рука встретилась с ладонью Себастиана, первой добравшейся до члена Оминиса. Не желая уступать, она обхватила его поверх ладони Себастиана, и они вместе стали водить ими вверх и вниз, постепенно наращивая темп. — Вам лучше прекратить немедленно, пока я не… Одних воспоминаний хватило для прилива адреналина: кровь отлила от мозга, концентрируясь внизу живота. «Больше не могу терпеть». Оминис приспустил бриджи, помогая себе скинуть напряжение. Сладкие стоны срывались сами собой, угрожая выдать его рукоблудие, но это даже заводило ещё больше: опасность быть пойманным возбуждала. — Оминис, ты не помнишь, где я оставил… АААА! — Себастиан прятал глаза за руками, отворачиваясь и на ходу врезаясь в подошедшую Садамандру. — Мог бы уже привыкнуть, Себастиан. — Бледные зрачки Оминиса закатились за глазницы. — Да? А может ты бы мог привыкнуть к моей реакции? «Пока они ссорятся, как раз смогу доварить зелье». — А ты куда собралась? — Себастиан сгрёб в охапку Саламандру, застигнутую врасплох при неудачной попытке улизнуть. — Зелье не Оминис — может подождать. Оминис швырнул в него подушку, но Себастиан вовремя увернулся, так что она встретилась с лицом Саламандры. — Ну всё! Сейчас вы оба у меня получите! Просьба Себастиана оглушила Саламандру. Горечь осознания разбросанными частями пазла собиралась воедино. Она смотрела на него сверху вниз, в позе наездницы уперевшись руками в его оголённую грудь. Среди разбросанных вещей, спутанных одеял и переплетённых тел, она вдруг отстранилась от него и Оминиса. «Вот почему тогда… Как же слепа я была. А Оминис? Знал?» Ударь меня сильнее. Прошу. «Так он сказал? Мне не послышалось?» Когда Себастиан пригласил её в гости, в дом, где он вырос, чтобы познакомить с Анной, Саламандра поняла, что особенная для него. Она тогда надела своё лучшее платье — впервые с тех пор, как приехала в Хогвартс. Их дядя, Соломон, кричал на Себастиана, не стесняясь в выражениях, нарочно игнорируя присутствие гостьи. Слабый духом неудачник, коим являлся Соломон Селлоу, находил особое, садисткое наслаждение в унижении племянника, тем более на глазах подруги, близкой настолько, что Себастиан привёл её показать семье. Тот день запомнился в деталях, но в первый раз она прокручивала события в памяти. Крик Соломона. Себастиан делает два шага назад. Глаза зажмурены каждый раз, как голос дяди достигает верхних тональностей. Плечи сжаты: Себастиан старается визуально уменьшиться. — Сколько лет это продолжалось, Себастиан? — Голос дрогнул, но она сильнее сжала кулаки, ногтями впиваясь в ладони. — С четырёх лет, наверное. Не могу вспомнить, когда он впервые поднял на меня руку — очень скоро побои стали будничной рутиной. За каждый проступок следовало наказание, и долгое время я был уверен, что заслужил каждое из них. Я помню, как ночью, сидя в темноте, я молился о том, чтобы кто-нибудь спас меня от родного дяди. Это была искренняя молитва беззащитного ребёнка, которому больше неоткуда было ждать помощи — так что я упал на колени и взывал всю ночь в надежде, что хоть кто-то услышит. Однажды я не мог выучить параграф по истории магии, мне было 7 лет. Соломон положил руку мне на затылок и бил моё лицо о парту, пока мой нос не разбился, и кровь не залила тетради. Анна тогда сделала вид, что ничего не заметила. Она предпочла отвести взгляд и жить в иллюзии, что её опекун — святой человек, ведь к ней он всегда оставался снисходителен. Как-то раз я нашёл в его кармане фотографию матери, бережно хранимую Соломоном в кулоне на серебряной цепочке. Вырезанная в форме сердца, она была как две капли воды похожа на Анну, в то время как я был копией отца. Может, только во внешнем сходстве крылась его ненависть ко мне? Позже я понял, что мой отец украл возлюбленную Соломона, любовь родителей и прочие гипотетические успехи брата. Я стал его способом отыграться за обиды на моего отца. Простите. Слёзы не шли, но ими обливалось его сердце. Зализанные раны вновь кровоточили, синяки на теле проступали, стоило ему только вспомнить прошлые истязания — им не было конца. Он поклялся никому и никогда не показывать слабости, запрятать обжигающие гневом от беспомощности воспоминания. «Как нелепо! Оголился перед ними во всех смыслах». — Не смотрите на меня так! Мне не нужна жалость. — Иди сюда, Себастиан. Оминис и Саламандра обхватили его с двух сторон. Будто их объятия были способны впитать в себя страдания, всё ещё терзающие его разум и плоть. — Мы никогда не причиним тебе боли, Себастиан. И сделаем всё, чтобы ты забыл тот кошмар, через которой прошёл. — Мы будем любить тебя так, что в итоге ты и сам поверишь в то, что достоин счастья.