Отчаянное краеведение: тайна Копорья

«Ночь, словно чёрная вода Затопила города, Мы несёмся без оглядки По дороге в никуда»

Сатисфакция — «Между добром и злом»

      На следующий день все сделали вид, что никакой пьяной истерики не было. Никита уверял, что после того, как ему стало плохо, он ничего не помнит, а Лёша был рад рассказать только о ночной попытке бегства, умолчав о том, что друг разговаривал с ним чужим голосом. Он решил, что Никите и так есть о чём переживать. Сам Лёша парился, что Никита помнит чуть больше, чем рассказывает. Он стал замечать, что друг старается не смотреть ему в глаза. Непривычно молчаливый Никита больше не ходил за ним хвостом. Лёша даже приготовился к тому, что сейчас его попросят уйти, но этого не происходило. Никита с рассеянным видом шатался по квартире, курил на кухне в форточку или залипал в телефон. Несколько раз Лёша делал попытку сподвигнуть друга на какие-то активные действия ради собственного спасения. «Давай уедем, — говорил он, — давай купим билеты на самолёт и свалим на другой континент. На Кубу! Давай на Кубу! Давай хотя бы обратимся к какому-нибудь колдуну или в церковь сходим?» Никита только усмехался в ответ и односложно разбивал все лёшины инициативы. Нет денег, нет визы, не верь шарлатанам, магии нет, Бога тоже нет, он не поможет. Никита больше не рылся в книгах, не шерстил сайты, не пытался рассуждать о природе жуткого явления. Он опустил руки, не поборовшись и двух дней.       — Давай признаем, что я просто спятил, а у тебя тогда разыгралось воображение. Наверное, у меня рак мозга, а ты всё принял близко к сердцу и словил коллективный глюк.       — Так давай обратимся к врачам.       — Нет.       И Никита снова предпочёл разбавить невыносимое существование алкоголем. Чем больше он напивался, тем меньше становился похожим на себя. Вежливый, стеснительный ботаник превращался в раскрепощённого, грубоватого фаталиста. После третьей стопки он больше не смущался смотреть Лёше в глаза при разговоре, после пятой — смущаться стал уже Лёша, когда Никита слишком сильно влезал в его личное пространство при общении: приближал своё раскрасневшееся от алкоголя лицо к лёшиному, дотрагивался до лёшиного плеча чаще уместного. Голова у него сегодня почти не болела, а зов вновь удалось приглушить спиртным, поэтому к Никите вернулась разговорчивость:       — Зач-ч-чем ты со мной возишься, Лёх? — внезапно спросил он, подливая себе виски. Вечер окрасил маленькую кухню в мягкие розовые тона.       — Потому что мы друзья, а друзья друг друга в беде не кидают, — наигранно улыбнулся Лёша, резко напрягшись внутри.       — Ты классный друг, спасибо тебе. З-за тебя! — Никита поднял стопку и опрокинул её одним махом. — Если бы я был девушкой, уже бы дал тебе давно.       Лёша нервно хмыкнул и отвернулся. Никита, ничего не заметив, задумчиво продолжал:       — Это бы так всё упростило. Такая бы классическая история получилась. Парень спасает девушку, а та ему отплачивает за это понятным способом. Типа, «и жили они долго и счастливо», это же оно и есть. Чёткая мотивация, стандартный приз. Чувак получает заслуженную награду. Он же и спасает её, чтобы трахнуть, понимаешь…       — Никит, ты напился. Хватит молоть чушь, — Лёша сам допивал четвёртую стопку, и разговор нравился ему всё меньше и меньше.       — Просто я не знаю, как тебе отплатить за всё, Лёх?       — Не нужно мне ни за что платить. Я ничего такого не делаю.       — Прости, я не верю в добро ради добра. У всего есть цена.       — Никита, ну хватит. Я здесь потому, что сам так решил. Мне ничего от тебя не       нужно.       — Да ладно, я же не слепой. Я вижу, как ты смотришь на меня. Всем будет проще, если я просто дам тебе то, что ты хочешь, и мы перестанем притворяться, — Никита шумно встал из-за стола и, слегка пошатываясь, направился к Лёше.       — Прекрати.       — Я хочу отплатить.       — Никита, хватит!       — Я, правда, не по этой части, один раз только с парнем целовался на первом курсе по пьяни… — Никита начал опускаться перед приросшим к табурету Лёшей на колени.       — Что ты делаешь? Стой! — Лёша схватил его за плечи и стал отталкивать от себя. Пальцы Никиты вцепились в Лёшин ремень, и Лёша пихнул друга с такой силой, что тот отлетел и ударился о холодильник. Лёша вскочил, опрокинув табурет:       — Ты охренел что ли?! Совсем кукухой тронулся?! Пиздец нахуй!       Никита хрипло засмеялся, не вставая с пола:       — Не стесняйся, Лёх, мне недолго осталось, пользуйся!       — Придурок! Иди ты в жопу! — Лёша, ничего не видя перед собой, выскочил в коридор и яростно стал натягивать кроссовки. Никита вышел следом и привалился к стене рядом с входной дверью, пьяный, с наглой ухмылкой.       — Я серьёзно. Мне крышка. Если я напоследок смогу тебя осчастливить, то флаг в руки. А-то получается, что всё было совсем уж зря.       Лёша бешено схватил куртку с вешалки и ринулся к выходу. Никита преградил ему дорогу.       — Лёха, не тупи! Просто трахни меня. Чтобы тварь поняла, что я не её, а твой. Пожалуйста…       С Никиты вдруг слетел весь вайб дерзости, развязности и бесцеремонности. В исступлённом взгляде невероятных глаз остались только испуг и мольба. Словно он просил о последнем одолжении, о том единственном, что они ещё не попробовали, и что может ещё его спасти. Волосы растрепались, щёки горели от алкоголя и волнения. Сейчас он казался Лёше намного более соблазнительным, чем минуту назад. Борясь с искушением, тот схватил Никиту за ворот футболки, подтянул к себе, почувствовав его жар. Время остановилось, сердце пропустило удар. Лёша захлебнулся мыслью, что сейчас он может сделать с Никитой всё, что пожелает: может вплести пальцы в кудри, дёрнуть назад, наставить засосов на беззащитной шее, оттащить его в спальню, бросить на кровать, наброситься сверху, как зверь, порвать на нём эту самую футболку, сорвать остальную одежду, взять его жёстко и безжалостно. Лёша был так взбешён, что еле сдержался от воплощения своей фантазии в жизнь. Вместо этого он шумно выдохнул Никите в лицо:       — Свали! — потом резко оттолкнул Никиту в сторону, нащупал ключ в кармане, стал ковыряться в замке. Никита безмолвно стоял, где поставили, виновато опустив глаза, так и не посмев больше ничего сделать. Замок поддался, хлопнула дверь. Лёша ушёл. Никита бессильно сполз по стенке на пол, уткнувшись кудрявой головой в колени. Лёша сбежал вниз по лестнице, вылетел из подъезда. Ключи от машины очень кстати оказались с собой. Недолго думая, он сел в машину и дал по газам. Со страшным рёвом непрогретый Паджеро выкатился со двора. Сперва Лёша просто ехал вперёд, куда глаза глядят, бездумно и быстро. Он был пьян, но не помнил об этом. Его права остались в рюкзаке в спальне Никиты вместе с телефоном, ключами от квартиры и паспортом. Плевать! «Придурок, вот придурок!» — повторял он себе под нос, чертыхался, матерился и не понимал, что взбесило его больше, то, что Никита раскусил его, ткнул носом в особенность, которую он сам не собирался признавать за собой, или то, в какую дешёвку Никита попытался облечь их чувства друг к другу, его, лёшино чувство к Никите, трепетно носимое в самом сердце, аккуратно оберегаемое ото всех, даже от самого себя.       — Нахуй. Пошло всё нахуй! — Лёша развернул машину через двойную сплошную. Он неожиданно понял, куда надо ехать. Через пятнадцать минут он уже мчал по КАДу. Солнце село, окрестности погружались в сиреневатую дымку. Мелькали фонарные столбы, маячила разметка. Лёша врубил несвойственный себе этнический трэп и не сводил глаз с дороги. Покружив на развязке, вскоре он уже съезжал на Гостилицкое шоссе. Потянулись засыпающие или вовсе безлюдные посёлки, вперемешку с руинированными промышленными забросами и бывшими полями сельхоз-значения. На полях лежал густой туман. В машине воцарился запах костра: кое-где поджигали прошлогоднюю траву в нарушение всех запретов. Дорога становилась всё хуже и хуже. Машина раскачивалась на бесконечных заплатках, ухала в свежие ямы, но Лёша не жалел ходовую. В салоне становилось бодряще прохладно, но он этого не замечал. Все его мысли в данный момент касались только одного: скорее добраться до нужного места и предъявить там за всю Никитину боль и заодно за все свои душевные терзания. До Копорья Лёша добрался уже в темноте. Перед самым посёлком дорогу ему перебежало какое-то мелкое ночное животное, мелькнувшее в свете фар: лиса или кошка. Он даже не сбавил скорости. В Копорье горели немногочисленные фонари. Крепость мрачно чернела на фоне тёмного неба. Парковка перед ней слабо освещалась, но до крепостных стен свет практически не доходил. Паджеро резко затормозил, подняв облако пыли. Лёша включил свет в салоне, выскочил из машины, открыл багажник и стал лихорадочно что-то в нём искать, тихо матерясь. В воздухе повис запах палёных тормозов. Спустя несколько мгновений Лёша включил найденный фонарик, захлопнул дверь багажника, забыв поставить машину на сигнал, и бросился вниз по тропинке. Он не стал спускаться со стороны кладбища, а решил повторить их с Никитой путь, чтобы точно найти то самое проклятое место. Алкоголь постепенно выветривался, но мысли по-прежнему бешено скакали в голове. Страшно не было — Лёша весь внутри пылал праведным гневом, и для себя он решил, что просто отправляется на разборки, а дальше — будь что будет. Никакого чёткого плана у него, конечно, не было, только эмоции да пьяная удаль. Чертыхаясь, он кое-как преодолел спуск и теперь пробирался по руслу Копорки, шаря ярким лучом по крутым берегам. «Давай, выходи, мразь», — бубнил он себе под нос, распаляясь. Скользкие камни и корни тормозили его стремительный шаг, а журчание речки не заглушало собственный быстрый пульс в висках. До нужного места он добрался быстрее, чем ему помнилось, даже прошёл чуть дальше, выругался, развернулся и стал бешено водить фонариком из стороны в сторону и орать:       — Где ты, сука?! Ну! Покажись, тварь! Давай, пугало, выходи! — он оступился на неровной земле, но устоял на ногах. — Думаешь, можно вот так моего друга мучить?! Я те, блять, устрою сеанс экзорцизма! Вылезай, сука! Все лапы твои переломаю к хуям!       Ничего не происходило. Только в самом начале, испугавшись крика, из соседних кустов вылетели какие-то мелкие птички.       — Что ж ты не выходишь, страшила ты ебучая… — на тон ниже прокричал Лёша, — что тебе надо от Никиты? Отъебись от него! Отвали! Не смей его забирать! Он мне нужен, ясно тебе, чучело хреново! Убирайся, откуда выползло, оставь нас в покое!       Лёша почувствовал, как злые слёзы застилают глаза. Голос сорвался, но он продолжал орать:       — Давай, яви себя! Полюбуемся! Что ты за хуета такая? Чьих будешь, а? Я всякой нечисти не боюсь! Ну!       Он огляделся по сторонам, потом направил луч на тот самый склон, который пытался поглотить Никиту. Земля, песок, ветки, камни. Ничто даже не напоминало об их борьбе, разве что палой листвы было поменьше. Лёша в отчаянии схватил первую попавшуюся палку и начал втыкать её в берег снова и снова, пока та не сломалась.       — Забери меня вместо него, — вдруг прокричал Лёша, бросив обломки палки, — я посолиднее буду! Давай! Выгодное предложение!       Он ударил себя кулаками в грудь, потом развёл руки, словно демонстрируя себя, предлагая неведомому покупателю. Вновь последовала тишина.       — Что? Нет? Не смей тогда до Никиты доёбываться, ясно тебе?       — Ты чего орёшь тут? Совсем обдолбаный? — На Лёшу сверху упал луч фонаря. Охрана крепости в лице пожилого местного, наконец, явилась на шум. — Ну-ка проваливай отсюда подобру-поздорову, пока полицию не вызвал. Ишь ты, совсем уже страх потеряли.       Лёша подскочил от неожиданности, но нашёлся, что ответить:       — Вы вообще в курсе, что у вас тут под носом всякая чертовщина творится?       — Пока что только ты тут творишься! Употребляют всякое говно, а потом мерещится им! Вылезай, говорю, из оврага!       Лёша стал подниматься по крутому склону.       — Значит, я не первый, кому мерещится?       — Ты первый, кто такой шум поднял! Обычно народ квасит на скамейках перед крепостью, а потом чертей тихо гоняет или по пьянке бомжей за духов принимает, но таких, как ты, буйных, у нас нет.       Лёша усмехнулся, припомнив историю про призрак Зиновьева. «Надо Никите рассказать», — промелькнуло у него в голове, и как только он вспомнил о Никите, на душе стало пронзительно одиноко. Он выбрался из оврага и остановился перед охранником, щурясь в свете направленного прямо в лицо фонаря. Через несколько мгновений охранник перестал слепить его и направил луч света им под ноги. Старик лет семидесяти с небольшим оценивающе зыркнул из-под лохматых бровей и строго промолвил:       — Чтоб больше я тебя здесь не видел в таком виде, понял? В следующий раз буду вызывать полицию без разговоров. Давай, пошёл, — и он ступил чуть в сторону, пропуская Лёшу вперёд. Они в тишине прошли между крепостной стеной и кладбищем и вышли к шоссе. Тут охранник остановился и простился с ним.       — Ну, всё понял? Проблем не будет?       — Не будет. Простите, что доставил беспокойство.       — Вот и хорошо. Ступай с миром.       — До свидания.       Лёша побрёл вдоль кладбищенской ограды в сторону парковки, как вдруг уже далеко за спиной услышал голос охранника:«Не спасти тебе его». Лёша развернулся, бросился к воротам, где они только что расстались, и никого там не обнаружил.       — Эй, где вы? Ау, охрана! — Лёша почувствовал, как потеют ладони. — Куда ты подевался, чёрт бы тебя побрал? — процедил он себе под нос, потоптался на месте, вглядываясь в темноту, пока не стало совсем жутко, и чуть ли не бегом бросился обратно к своей машине. На парковке Лёша понял, что не знает, где ключи. Пришлось перебрать все карманы, пошарить в салоне и посветить фонариком вокруг, пока логическим путём он не пришёл к правильному заключению, что оставил ключи в багажнике, когда искал в нём фонарь. Лёша достал ключи, завёл автомобиль и вывернул на дорогу, покатив обратно в город. Вариантов, куда ехать, у него не было: слова испарившегося охранника Лёшу не на шутку перепугали. Нужно проверить, как там Никита, всё ли с ним в порядке. Что это значит, «не спасти»? Что-то чудовищное происходит с дорогим Лёше человеком, и этому никак нельзя помешать? Паджеро нёсся в темноте, громыхая на ямах. Лёша молился всем богам, чтобы с его другом было всё в порядке. Он помнил, что не закрывал дверь, когда в ярости покидал квартиру Никиты, а это означало, что тот мог в любой момент выйти из дома, ведомый своими призрачными голосами, и находиться уже на пути в Копорье, пока Лёша теряет время на обратную дорогу. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять тревогу, но беспокойство не покидало его ни на секунду, достигнув своего пика, когда он, наконец, доехал до никитиного дома. Лёша почувствовал, как скрутило от нервов живот, когда он открыл незапертую дверь квартиры. Обувь Никиты была на месте, верхняя одежда тоже. В коридоре всё ещё горел никем не выключенный свет, как и на кухне. Лёша бросился туда и с облегчением выдохнул. Никита спал, сидя за столом, уткнувшись в сгиб локтя. На столе стояло набитое окурками блюдце-пепельница, рядом с которым лежала на боку пустая бутылка брусничной наливки, которую они успели открыть, но не выпили и половины.       — Никита-Никита, что ж ты делаешь с собой, — Лёша пригладил растрепавшиеся кудри друга, — что ж ты делаешь со мной…       Никита пошевелился, мягко вздохнул и поднял голову, сонно уставившись на Лёшу. Прошло несколько секунд, прежде, чем он сориентировался в реальности. Когда до Никиты дошло, кто перед ним стоит, он попытался встать, но тело не послушалось, и он рухнул обратно на стул с удивлённым и разочарованным выражением. Потом просиял:       — Лёша, ты вернулся! — голос Никиты звучал хрипло, а от самого Никиты сильно несло перегаром.       — Вернулся, — Лёша не смог сдержать улыбки. Он так гнал машину в Питер, готовый тут же броситься обратно в Копорье, если не обнаружит друга дома, а тот спал в пьяном угаре у себя на кухне и в ус не дул, а теперь выдаёт ему такую детско-восторженную реакцию от встречи, что на него вовсе невозможно сердиться.       — Пойдём, умоем тебя, обратно в человека превратим и спать по-человечески уложим, м? Водички хочешь?       Никита закивал. Следующие двадцать минут Лёша аккуратно помогал Никите добраться до спальни в удобоваримом виде. Он даже помог тому раздеться, стараясь ни о чём не думать и не глазеть. Когда Лёша стащил с уже лежавшего Никиты футболку, тот вдруг обвил его руками за шею и притянул к себе. Лёша растерялся и застыл, думая только одну мысль — не сделать другу больно, не навалиться на него всем своим весом. Опершись на локти, он уткнулся Никите куда-то между шеей и ключицей, почувствовал слабый аромат его одеколона, всё ещё пробивающийся сквозь перегар, и это сорвало у Лёши последние тормоза. Он несмело прикоснулся к тонкой коже губами, немного поводил ими по шее, потом оставил на худом плече неловкий поцелуй. Никита шумно выдохнул под ним и повернул голову вверх и вбок, открывая Лёше лучший доступ, демонстрируя беззащитное горло. Так волки подставляются альфе, показывая покорность, мелькнуло у Лёши в голове. Он аккуратно провёл большим пальцем по синяку, оставленному неведомой сущностью. Никита сглотнул и закрыл глаза. Лёше нестерпимо хотелось перекрыть эти страшные отметины свежими засосами: синяки были словно клеймо, выжженное в напоминание о жуткой встрече, словно обещание, что корявые пальцы ещё дотянутся до Никиты и утащат его за собой. Вместо засосов Лёша порывисто поцеловал Никиту в шею, взял его лицо в свои ладони, прижался лбом к его лбу. Какое-то мгновение было слышно только их быстрое дыхание, будто одно на двоих. Потом Никита подался вперёд и жадно прижался губами к губам Лёши. Тот ответил. Где-то на окраинах сознания внутренний голос Лёши нудел ему про то, что он вот прямо сейчас целуется с мужиком, бородатым мужиком с жёсткими усами, с перегаром, который не смогла перебить мятная зубная паста. Но у Никиты был такой ловкий горячий язык, что никакой голос разума не смог заставить Лёшу остановиться. Он бесконечно топил пальцы в тёмных Никитиных кудрях, властно собирал непослушные пряди в кулак. Они целовались, пока обоим не перестало хватать воздуха. Лёша оторвался от припухших губ Никиты первым и, часто дыша, скользнул ладонью вниз, ощущая мягкие кучеряшки на груди друга. Когда ладонь достигла плоского живота, Никита накрыл её своей, останавливая.       — Выключи свет, пожалуйста, я стесняюсь.       Это было самое невероятное, что готов был услышать Лёша от Никиты, который пару часов назад пытался ему отсосать. Лёша встал, щёлкнул выключателем на стене, и комната погрузилась в мягкий полумрак: за окном уже занималась заря. Никита неловко приподнялся на локтях и лёг на бок. Лёша, наконец, целиком залез на кровать, обнял Никиту со спины, зарылся лицом в копну пропахших сигаретным дымом волос. Он гладил друга по плечу, по спине, останавливаясь на бедре, потом возвращал руку наверх, немного удивляясь, какой на самом деле Никита худой и поджарый, что обычно было совсем не заметно под одеждой. В очередной раз опустив руку вниз, Лёша, наконец, дотронулся до возбуждённого члена Никиты под тонкой тканью трусов. Никита резко втянул воздух через нос. Лёша стал гладить его, одновременно подаваясь бёдрами вперёд, вызывая у друга едва сдерживаемые стоны, от которых у него самого в джинсах стало до боли тесно. Не в силах больше сдерживать себя, Лёша расстегнул ширинку, приспустил джинсы с боксёрами, перевернул Никиту на живот, стаскивая с него трусы, навалился сверху. Опыт анального секса у него был только с женщинами. Он облизал палец и дотронулся им до входа. Никита весь напрягся, уткнувшись лицом в подушку. До него вдруг дошло, что именно будет с ним сейчас происходить. Лёша видел это, но уже не мог остановиться. Он убрал палец и стал осторожно толкаться. Сначала ничего не получалось, а Никита всхлипывал под ним от боли.       — Просто расслабься, не зажимайся, — шепнул Лёша Никите в ухо, забрал у него подушку и подложил её вместе со второй ему под живот. Нагнулся, поцеловал Никиту в шею сзади, прогнул его в пояснице, немного развёл его ноги коленом, одной рукой стал помогать вернуть угасшее возбуждение, постепенно ускоряя темп, и снова попытался войти осторожными толчками. Когда это у него, наконец, получилось, Никита прерывисто выдохнул с тихим стоном, но Лёшина рука не дала ему надолго отвлечься на боль. Лёша вколачивался всё глубже, чувствуя приближение разрядки. В свете разгорающегося восхода он видел покрывшуюся капельками пота спину Никиты, его напряжённые плечи, чёрные кудри, размётанные по белой простыне. Никитины сдавленные стоны перестали быть похожими на всхлипы. Теперь он стыдливо прижимал тыльную сторону ладони ко рту, пытаясь заткнуть себя. Он прогнулся ещё сильнее, вздёрнул ягодицы выше, уткнул лицо в кровать, сгрёб простынь в кулаки и обильно кончил Лёше в руку. Лёша тоже больше не тормозил себя. Он вытер ладонь прямо о простыню, сжал сильные пальцы на бёдрах Никиты и со стоном разрядился, не вынимая. Оба рухнули на мокрый от пота матрас, не в силах отдышаться.       Спустя минуту Лёша мягко поцеловал Никиту в висок:       — Как ты?       — Нормально.       — Не больно?       — Всё хорошо, Лёх.       — Прости, если сделал больно.       — Я этого сам хотел, не парься.       — Сходим в душ?       — Отличная идея.       В душе большую часть времени они просто стояли в обнимку под потоком воды. Никита жался к Лёше, будто не мог согреться, прятал лицо, положив голову на широкое Лёшино плечо. Когда они вернулись в спальню и легли на смятую кровать, Никита уютно устроился в объятиях друга. В его надёжных сильных руках он особенно остро почувствовал, как хочется жить. На глаза навернулись непрошеные слёзы. Никита знал, что когда он проснётся, то окажется совершенно в иной обстановке.