Отчаянное краеведение: тайна Копорья

«Рождённым утонуть — Повеситься не вариант»

Mujuice — «Zodiac»

      Пронизывающий до костей холод привёл Никиту в сознание. Тяжелое серое небо проливалось на землю нудным дождём, и он чувствовал, как промокшая насквозь одежда липнет к телу. Голова раскалывалась, левый висок пульсировал болью. Никита захотел поднять руку, чтобы потрогать больное место, но ему это не удалось — что-то удерживало его, не давало двинуться. Он посмотрел вниз и увидел, что всё тело его оплетено гибкими корнями, какие бывают у молодых осин. «Это просто дурной сон, — подумал он, — сейчас я проснусь, и всё закончится». Корни продолжали ползти по нему, обвиваясь вокруг ног, рук, груди, шеи, сухо потрескивая и медленно сжимаясь. У Никиты стало темнеть от ужаса в глазах, слух притупился, ноги подкосились, но жуткая конструкция из живых корней удержала его тело в вертикальном положении. Когда чувства вновь вернулись к нему, паника охватила его с новой силой. Как попавшее в западню животное, Никита стал вырываться из древесных оков, царапаясь в кровь, не чувствуя боли. Корни лишь сжимались сильнее, но свою жертву не выпускали. Никита упорно бился, пока хватало кислорода в лёгких, а потом понял, что сделать вдох он больше не может — настолько сильно сдавило грудь — и покорно застыл, прикрыв глаза в ожидании смерти.       — Не бойся, Никита, днесь всё кончится, доля твоя тебе кличет, — путы чуть ослабли, Никита жадно глотнул воздух и вновь открыл глаза. Перед ним стояла женщина средних лет, небывалой красоты, в белом платье, с белым платком на голове. Она выглядела обыкновенно в плане своей человечности — ничего хтонического, мистического, потустороннего в ней не было. Говорила только она на старославянском и одета была не в современное.       — Не бойся, сейчас всё закончится, твоя судьба зовёт тебя, — повторил голос у Никиты в голове на обычном русском, — дождь сей омоет тело твоё, и я отведу тебя туда, где давно тебе и место.       Никита замотал головой, чувствуя, как начинает неметь отчаянно дрожащее тело. Он собрал последние силы и прошептал:       — Отпусти меня, не хочу умирать.       — Ты лишние тридцать и три года на свете прожил. Ровно столько, сколько я даровала тебе. Иная доля тебе выпала, но я сжалилась тогда, не стала такого славного мальчонку забирать. Теперь пора и честь знать.       Она протянула к Никите свои руки, и ему бросилась в глаза их непомерная длина. Его накрыло волной отчаяния и тоски. Неминуемый конец, который он осознал ещё прошлым утром, когда нашёл разгадку приключившейся с ними истории, приблизился вплотную. 24 ЧАСА НАЗАД       Никита с трудом разлепил глаза. Страшно хотелось пить, а голова начинала болеть от малейшего движения. Лёша лежал рядом, обняв подушку. Никита вспомнил, как ночью друг выводил его из коридора, потом память услужливо вернула Никиту в прошлый вечер, когда он, пьяный, жалкий и никчёмный, рыдал в крепких лёшиных объятьях. «Ужас, — подумал Никита, ощутив прилив стыда, — какой позор, вот так выставить напоказ свои страх и жалость к себе». Боль, беспомощность, отчаяние и такой на всё готовый Лёша рядом — удивительно, что поддержка друга не зашла слишком далеко. Никита прекрасно видел, что между ними происходит, какие смущённые и жадные взгляды бросает на него Лёша. Это обожание в его глазах присутствовало с самого начала их знакомства, и как только Никита оказался в столь уязвимой ситуации, Лёша тут же примерил на себя роль защитника и рыцаря. А, как известно, рыцари получают отличные награды за подвиги. Никита так устал, и морально, и физически, что ему хотелось просто делегировать кому-то свои проблемы. Сколько он ни старался, никак не мог перестать чувствовать свою слабость и обречённость, словно его история уже где-то записана, и концовка не заставит себя долго ждать. Лёша же был как последний бастион, единственная преграда между Никитой и хтоническим ужасом перед неизвестностью. Никите стало ошибочно казаться, что, если он вручит себя другу, никто и ничто больше не сможет забрать его у Лёши. Так он думал, когда был сильно пьян. Сейчас, на более-менее трезвую голову, Никите было стыдно за своё поведение и за свои мысли. Он понятия не имел, какие чувства испытывает к другу и как далеко готов зайти. Ему просто хотелось, чтобы Лёша был рядом — с ним было не так страшно.       Никита осторожно выскользнул из-под одеяла, натянул штаны, не в силах вспомнить, как их снимал, и вышел из спальни. Открыл форточку на кухне, выпил стакан воды, закурил.       — Никита, пора… Срок пришёл. Я жду тебя-я-я.       Никита затянулся и потёр лоб. Его обуревало желание вернуться в спальню к Лёше, но чувство смущения было ещё слишком свежо.       — От судьбы не уйдёшь… Такова твоя доля…       Доля. Никита очнулся, только когда пепел упал на его босую ступню.       — Сука, как же я раньше не допёр?       Он потушил сигарету и бросился в комнату к компьютеру. Пока грузилась операционная система, Никита бубнил себе под нос: «Кто же про это писал, кто писал? Как же его там?». Минуту он сидел и смотрел в поле поиска, потом на лице появилось торжествующее выражение, и он вбил два слова — фамилию исследователя и «доля». Щёлкнул ПДФ статьи «Ритуал в традиционной культуре восточных славян», поиском по словам нашёл нужный абзац.       «П о л у ч е н и е д о л и. Важнейшим условием жизни человека представлялось обретение доли (части) жизненной силы и благ из общего их запаса, который распределяется между всеми людьми. Славянские представления о доле характеризуются двойственностью. С одной стороны, доля каждого человека предопределена высшим судом (жребием), с другой — эта предопределённость не является абсолютной: доля не только даётся, но и берётся; её объем и характер (хорошая — плохая) зависят от различных обстоятельств; в некоторых ситуациях человек сам выбирает ту или иную долю. Такая неоднозначность индивидуальной доли проявляется также в том, что в роли её подателя могли выступать не только мифологические персонажи различных уровней, но и мать ребёнка, его восприемники и другие лица».       — Мифологические персонажи различных уровней… — повторил Никита вслух и бросился к книжному шкафу. Выхватил мифологический словарь с полки, пошелестел страницами в поисках нужной статьи.       «Доля, в славянской мифологии воплощение счастья, удачи, даруемых людям божеством… Наряду с доброй долей как персонификацией счастья в мифологических и позднейших фольклорных текстах выступает злая (несчастная, лихая) доля, недоля…».       — Доля-недоля, доля-недоля, — Никита вновь сел за компьютер и застучал по клавиатуре. Среди множества никчёмных сайтов-помоек нашлось несколько книг, более-менее напоминавших научную литературу. Томский государственный университет на титульной странице вселял слабое доверие. «Её дочери Доля и Недоля прядут нить судьбы…». МАКОШЬ! Или Мокошь, которая потом станет Параскевой Пятницей. Сколько раз он рассказывал об этом странном полуязыческом культе Параскевы Пятницы на землях бывшей Ингерманландии. Никита снова открыл мифологический словарь: «Мокошь. По данным северорусской этнографии, Мокошь представлялась как женщина с большой головой и длинными руками… Непосредственным продолжением образа Мокоши после принятия православия стала Параскева Пятница… Типологически Мокошь близка греческим мойрам, германским норнам, прядущим нити судьбы, хеттским богиням подземного мира… Сниженные образы Мокоши в славянской традиции — мара, Марена т.п…».       Снова зашелестели страницы. «Мара, в славянской мифологии злой дух, первоначально, как и Марена, воплощение смерти, мора».       Никита потёр переносицу, поискал глазами смартфон, сходил за ним на кухню, бросил взгляд на время (уже перевалило за полдень) и набрал телефон матери.       — Мам, привет, не отвлекаю?       — Привет, сыночка. Нет, нет! Как ты?       — Нормально. Мам, хочу кое-что спросить.       — Да, конечно, слушаю.       — Помнишь, ты мне рассказывала, что однажды в детстве я потерялся, вы очень перепугались, долго меня искали, а потом нашли возле какой-то реки.       — Ох, да, кошмарный случай. Тебе тогда три года было. Мы поехали за город, отвлеклись на секунду, а тебя и след простыл. Больше часа искали. Слава богу, с тобой ничего не случилось.       — Мам, а где это было?       — Так у старой крепости. Как там её…       — Копорье?       — Да, точно. Оно самое. Больше никогда туда не ездили. Там обрывы такие крутые. Нам очень повезло, что ты тогда не разбился. До сих пор не понимаю, как ты внизу оказался. Думаю, тебя какая-то женщина увела. Ты нам с отцом сказал, что тебя тётя спасла, когда мы тебя нашли.       — Тётя… А, вы никого там не видели вместе со мной? — Нет, ты один был. Мы тогда так обрадовались, что нашли тебя целым и невредимым! Даже не удивились, как ты сам туда попал.       — Ладно, мам, спасибо, я пойду.       — Беги, беги… Никит?       — Что?       — У тебя всё хорошо?       — Всё хорошо, мам. Я тебя люблю.       — Я тебя тоже, милый.       Никита нажал кнопку отбоя, сел на табуретку, положил телефон на стол, зарылся дрожащими пальцами в непослушные локоны. Пазл медленно собирался у него в голове в невероятную картину.       — Не может быть, — прошептал он, — хуйня какая-то. Так не бывает в реальной жизни, — он закрыл лицо руками, — какая в жопу Мокошь, ну какая Мокошь?       Прошёл час. За это время Никита пришёл в двум основным выводам: либо он всё-таки тронулся кукухой, а Копорье и голоса — это травма детства, которая по какой-то причине догнала его именно сейчас, либо он должен был погибнуть тридцать три года назад в овраге под крепостью, упав вниз с большой высоты, но тут некая сущность, вероятно, Мокошь, она же Параскева Пятница, она же Мара-Марена, вершительница судеб, распределительница доли, пожалела гибнущего ребёнка и подарила ему жизнь. Он прожил до тридцати шести лет и теперь должен был вернуться к ней, и, видимо, ещё спасибо сказать. Если бы не Лёша с его рассказом о длинных руках и попытке утянуть Никиту под землю — вотчину Мокоши, было бы нечего и думать, какой из выводов верный.       — В любом случае пиздец, — тихо заключил Никита. На него навалилось такое отчаяние и апатия, что не хотелось даже шевелиться. Всё вдруг разом потеряло смысл. Все его достижения, планы на будущее, мысли, чувства, отношения — всё было обречено сгинуть в небытие. Никита не знал, что страшнее, окончательно сойти с ума, перестать быть собой, больше не понимать, что происходит вокруг, или умереть в костлявых руках неведанной сущности. На моменте таких горестных рассуждений Никиту застал Лёша. Никита бросил на друга быстрый взгляд, тут же отвёл глаза и сухо поздоровался. Он напрочь забыл, что Лёша ещё здесь, настолько шокировало его утреннее открытие. Никита вдруг испугался, что, если расскажет другу, что поиски окончены, загадка разгадана, и надежды никакой не осталось, он тут же уедет и оставит Никиту один на один с этим кошмаром. Обратной реакции Никита тоже боялся: чрезмерная забота со стороны Лёши могла привести к событию, которое будет уже не отмотать назад. Но остаться сейчас одному было намного страшнее. Правда, как именно страшно ему будет уже на следующее утро, он тогда не мог себе и представить. СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО       Лёша понял, что случилась беда, как только проснулся и не увидел Никиты рядом. Он вскочил, заметался по квартире, зовя друга, но очень быстро обнаружил неплотно прикрытую входную дверь. Лёша стоял и тупо смотрел на неё, пытаясь унять накрывавшую его волну паники. Затем выглянул на лестничную клетку, позвал Никиту, не получив ответа, закрыл дверь, пробежался по квартире и никого не нашёл. Вернулся в коридор. Ботинок Никиты не было, а полупальто осталось висеть на месте. Дверь они вчера закрыть на ключ не подумали — было не до этого. Ключи Лёша обнаружил в замке, ровно там, где оставил их сам. То есть Никита мог беспрепятственно выйти в любом состоянии.       — Блять!       Лёша ломанулся в спальню, натянул джинсы, футболку, засунул телефон в карман, вернулся в коридор, быстро обулся, схватил с вешалки куртку и бросился вон из квартиры. На улице его ждало шокирующее открытие — машина пропала. Тут он понял, что и ключей давно не видел. Поднялся в квартиру, ничего не нашёл. Неужели Никита уехал на его тачке? В таком бессознательном состоянии? Не сам же он по доброй воле отправился в Копорье! Лёша постарался успокоиться. Надо было хотя бы понять, как давно уехал Никита, есть ли у Лёши время как-то догнать его. Они заснули часов в семь утра, а сейчас уже шёл десятый час. То есть можно было уже несколько раз мотнуться до Копорья и обратно. Оптимизма это открытие Лёше не прибавило. С самыми чёрными мыслями он вновь вышел из квартиры, закрыв её на этот раз на ключ и забрав его с собой. Машина каршеринга оказалась поблизости, так что уже через пять минут он нёсся к КАДу, грубо нарушая ПДД. Его бешеную поездку сопровождали сигналы других водителей, ему моргали дальним светом из тех авто, которые он подрезал. «Иди в жопу!», «Да пошёл ты!», «Свали ты уже!» — огрызался он в ответ, прерывая обвинительный монолог в свой же адрес.       — Вот дурак, кретин ты чёртов, нельзя было спать! Идиота кусок! Что ж ты блять двери-то не проверил, мудак?! Только бы успеть, только бы успеть…       Всю дорогу Лёшу сопровождал дождь, только усложнявший и так непростой путь. Летящие брызги серьёзно ограничивали видимость, вода в колее грозила заносом, лужи скрывали собой коварные ямы. Он уже подъезжал к Копорью, когда увидел на обочине шоссе непонятную движуху. Несколько человек, включая ДПСника, крутились возле машины, улетевшей в кювет на повороте. Уже проскочив место происшествия, Лёша вдруг с ужасом осознал, что это его Паджеро. Резко дав по тормозам, он остановился, выскочил из автомобиля и побежал назад.       — Что с водителем? — закричал он ещё издалека, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть.       — Так, уважаемый, тормози, тут нет ничего интересного! — равнодушно ответил полицейский, встав у Лёши на пути.       — Что с водителем? Он живой?       — Там никого не было. А вы знаете машину?       Тут Лёша понял, что если признается, то встрянет на месте ДТП на много часов, а медлить было нельзя.       — Нет, я просто подумал, может помочь чем надо, — быстро наврал он, стараясь заглянуть в салон своего авто.       — Нет, ничего не надо, отойдите от машины, — Лёшу стали отстранять в сторону, но он всё равно успел увидеть сработавшие подушки безопасности. Никиты в салоне и правда не было. Удостоверившись, что вблизи его также нет, Лёша вернулся в каршеринговую машину и помчался к крепости. «ДПС успела приехать, значит точно больше часа прошло, — подумал он, — дофига времени, чтобы дойти до речки. Чёрт».       Он въехал на парковку перед крепостью, с тяжёлым сердцем выскочил из машины, и тут его ослепила резкая яркая вспышка, и в тот же миг грохнуло так, что у стоявших рядом автомобилей сработали сигнализации.       — Ого, вот это молния! Где-то рядом попала! — услышал Лёша взволнованный голос кассирши, вышедшей перекурить в отсутствии посетителей.       — Да-а, мать, знатно бахнуло! В начале мая-то такое! Главное, чтоб ничего не загорелось теперь, — вторил ей охранник, совсем не тот, кого видел Лёша ночью. Но Лёша уже знал, что пожара не будет, что молния никуда не попала, что никакая это была не молния, и что он, Лёша, безнадёжно опоздал.