Отчаянное краеведение: тайна Копорья

«И тень твоя, мою обняв, уходит снова в путь»

Мельница — «Прощай»

      Четыре месяца спустя…       Заканчивался август, и в вечернем морозном воздухе пахло осенью. Пышно разросшаяся зелень густо-изумрудным балдахином нависала над шумевшей Копоркой. Лёша стоял на том самом месте и слегка покачивался. Дрожащие пальцы обхватывали горлышко бутылки дешёвого вискаря. Лёша зарос: сальные русые волосы пребывали в беспорядке, неухоженные бородка и усы выглядели неряшливо. Он был одет не по погоде: давно не видевшие стирки джинсы и старенькая, выгоревшая чёрная футболка с принтом логотипа какой-то хэви-металл группы не могли согреть своего уже изрядно выпившего обладателя. Лёша мелко дрожал, но холода не осознавал: ему было всё равно. Он продолжал приходить сюда, чтобы просто ещё раз подумать о том, каково было Никите в его последние секунды один на один с неведомым монстром. По утрам Лёша говорил себе, что ещё не всё потеряно, что можно ещё что-то сделать, как-то спасти друга, но потом наступал вечер, и от надежды не оставалось и следа. Первый месяц Лёша упорно копал. Сразу, как только его выпустили за недостатком улик на свободу. Первые сорок восемь часов после исчезновения Никиты Лёша провёл в психоневрологическом диспансере, куда его увезли непосредственно с берега Копорки. Он не помнил деталей, но, очевидно, сцена в овраге впечатлила вызванных сотрудниками крепости полицейских, и те обратились к медикам. В диспансере у Лёши было время подумать, что делать дальше, поэтому, когда его выпустили, не имея оснований больше его удерживать, он тут же поехал на квартиру Никиты искать зацепки и подсказки, хоть что-то, что могло поведать ему о судьбе друга. Именно там его повязали сутки спустя и снова закрыли на сорок восемь часов, только теперь в следственном изоляторе как подозреваемого в убийстве. К тому моменту всем уже стало известно об исчезновении Никиты. Его искали. Объявления о том, что он пропал без вести, висели в интернете, на столбах, на остановках общественного транспорта. Волонтёры безуспешно прочёсывали окрестности Копорья, последний путь Никиты отследили по дорожным камерам. Было точно установлено, что он вышел из своей квартиры в 08:05, сел в Паджеро Лёши и поехал в сторону Копорья, то и дело создавая аварийно-опасные ситуации на дорогах, будто он находился в крайне нетрезвом состоянии. Почти добравшись каким-то чудом до Копорья, Никита таки не справился с управлением и на повороте улетел в кювет. В салоне автомобиля нашли немного его крови, но в целом он, видимо, не сильно пострадал — подушки безопасности отработали штатно. Последняя камера, заснявшая живого Никиту, висела на гостевом доме недалеко от крепости — он прошёл мимо ровной походкой, смотря вперёд, ни разу не оглянувшись. Камера на парковке возле крепости не работала, но охранник запомнил Никиту из-за примечательной внешности и ещё из-за того, что утро выдалось дождливым, народа почти не было, так что не заметить Никиту было сложно. Быстрым уверенным шагом он прошёл мимо парковки дальше по шоссе в сторону кладбища.             Больше его никто не видел.       Заявление о пропаже подала мать Никиты спустя трое суток после его исчезновения. Её насторожил последний телефонный разговор с сыном, и она решила позвонить на следующий день, но трубку никто не взял, как и днём позже. А потом абонент стал и вовсе недоступен. Тогда она решила лично приехать к сыну и проверить, всё ли в порядке. У неё были ключи от никитиной квартиры, прежней квартиры её отца. Какой же шок она испытала, когда вместо Никиты обнаружила его знакомого, которого видела до этого момента лишь раз, и то мельком, когда тот встречал её сына на машине возле её дома. Потребовав объяснений и получив довольно грубый отказ, она не придумала ничего лучше, чем вызвать полицию. Наряд явился лишь через полтора часа, но Лёша не собирался никуда уходить — он был занят делом: копался в никитиных вещах в поиске каких-нибудь зацепок. Он даже пытался выспросить у никитиной матери, не говорил ли Никита чего-то странного в последнее время, но та наотрез отказалась с ним общаться, пока он не расскажет ей, где её сын. Прибывшие полицейские пробили Лёшу по своим каналам и обнаружили, что гражданин пару дней назад уже задерживался, был отпущен и, как видно, не угомонился. Его друг пропал, мать друга в истерике, а квартира разгромлена (в пик отчаяния Лёша приложил старенькой табуреткой об стол на кухне, чего тот не пережил). Лёшу задержали до выяснения обстоятельств, а у матери приняли заявление о пропаже сына.       За время, проведённое в квартире Никиты, Лёша успел проверить историю его браузера, поэтому теперь он знал, что друг докопался до сути происходящего, но ничего ему не рассказал. Зато Лёше стало понятно его поведение в последние сутки перед исчезновением. Лёша перебирал в памяти их разговоры, вспоминал их последний день вместе, то, как он, дурак, не заподозрил неладное в такой резкой перемене настроения Никиты. Никита позволил Лёше так много, и при этом не позволил узнать правду, не позволил помочь себе. Это сводило Лёшу с ума. Знай он о теории про Мокошь, увёз бы Никиту так далеко от Копорья, как только смог, даже если бы пришлось для этого Никиту вырубить. Лёша не понимал, как Копорье связано с никитиной долей, но, очевидно, ничего хорошего это место с самого начала его другу не сулило. Теперь, когда было уже слишком поздно, оставалось только одно — копать, чтобы найти хотя бы тело. Как только Лёшу выпустили на свободу под подписку о невыезде, он тут же купил лопату попрочнее и устремился к крепости. Он копал в овраге весь день, пока его, наконец, не обнаружила охрана. Лёша успел убраться до того, как приехала вызванная полиция, но на следующий же день всё повторилось. Началась игра в кошки-мышки. Лёша стал приезжать не каждый день, в разное время суток, заходил в овраг разными путями, парковал каршеринг в стороне от крепости. За месяц нерегулярных поисков он не обнаружил ничего, что было бы хоть как-то связано с Никитой, не говоря уже о самом Никите. Тогда он подумал, что против сверхъестественной сущности нужны сверхъестественные меры, и обратился к священнику. Не вдаваясь в подробности, он попросил для начала просто прочитать какую-нибудь молитву по пропавшему без вести — не помогло. Когда Лёша тому же священнику аккуратно стал объяснять суть ситуации, был культурно послан с рекомендациями ходить почаще в церковь и оставить греховные мысли о языческих божествах. Лёша не внял совету и стал подыскивать колдуна.                   Следующий месяц он тратил деньги на всякого рода мошенников, и результат ожидаемо не менялся. Ещё Лёша буквально засыпал проклятое место солью, совершенно без всякого толку.       В перерывах между поездками в Копорье Лёша изучал всё, что ему попадалось о Мокоши и Параскеве Пятнице. Ночи напролёт он сидел в сети, скроля сайты про славянскую мифологию, какими бы низкосортными они ни были. Пока Лёша находился в поиске, пока вёл активную деятельность, он ещё как-то удерживался на плаву, цепляясь за призрачную надежду, теша себя мыслью, что раз он не нашёл тела, значит Никита ещё может быть жив. Ничего не нашёл не только он: следствие тоже зашло в тупик. Никаких улик против главного подозреваемого не было, поиски тоже не принесли результатов. Лёша тем временем перелопатил всё, что смог достать по теме, и, когда понял, что читает одно и то же уже по десятому разу, начал бухать. Закончился июль, закончились деньги, начался август, а Лёша просто не знал, зачем ему жить дальше. Пока он копал, пока искал, у него была цель, и Никита как бы был всё время рядом, был с ним, в его мыслях, живой, ожидающий помощи. Это заставляло Лёшу вставать по утрам, планировать день, общаться с людьми. Как только он пересёк рубеж, за которым простиралось горькое отчаяние, всё утратило смысл. Его затопило осознанием, что Никиты нет, сколько его не ищи, что они больше не поедут вместе на съёмки, что Лёша больше не услышит его голоса, больше не будет уютных бесед за чашечкой кофе, Лёша больше не сможет любоваться Никитой, их отношения навсегда останутся в той точке, куда они успели зайти. Не будет никакого продолжения. Лёша ничего не узнает о чувствах и намерениях Никиты в отношении себя, не поймёт, что это вообще было в их последнюю ночь — закономерное развитие событий или Никита таким образом пытался справиться со страхом и отчаянием, заглушая их алкоголем, куревом и сексом.       Лёша бесился от бессилия и несправедливости. Почему это произошло именно с ними? Что за доля такая особенная у Никиты, что сверхъестественные силы сообщили ему о ней лично? Может всё же есть какое-то рациональное объяснение всему произошедшему? Может это не Никита начал сходить с ума и слышать голоса, а сам Лёша тронулся? Может он действительно убийца, просто не помнит об этом? Но записи с камер и данные каршеринга говорили об обратном. Лёша бы просто не успел. Сразу после той страшной вспышки и громоподобного звука он бросился с парковки вниз, к реке, зовя Никиту и матерясь. Охранник бросился за ним, и ему довелось лицезреть всё, что вытворял Лёша в овраге до прибытия полиции, которую сам охранник и вызвал. Лёша бегал вдоль Копорки, звал, шарил трясущимися руками по земле в том месте, где будто разводили костёр, потом начал этими же руками рыть берег, тихо бормотал себе под нос:«не успел, не успел, не успел» и «оно забрало его, забрало». Неадекватное поведение — сколько угодно, но убийство на Лёшу повесить было невозможно, хотя следствие узнало об их с Никитой связи после обыска квартиры Никиты и ряда экспертиз, и теперь Лёша выглядел вдвойне подозрительно: мотив убийства на почве ревности очень нравился следователю. Лёша же на допросах чувствовал себя так, будто ему в душу плюнули, растоптали всё святое, грубо вторглись в чужое таинство. Холодные стандартные формулировки протоколов и оскорбительные устные высказывания в их с Никитой адрес — всё это переворачивало с ног на голову прекрасное волнительное чувство, разгоравшееся внутри Лёши, когда он думал о той последней ночи.       Лёша поднёс бутылку виски к сухим губам и сделал глоток. Что ж, пора. Он неустойчивым, но уверенным шагом направился вдоль Копорки, потом поднялся к тому месту, где южная крепостная стена была разрушена российской артиллерией ещё при взятии Копорья Шереметевым в 1703 году — так называемое «рухлое место».                         Перебравшись на территорию крепости, Лёша незамеченным добрался до Наугольной башни — наиболее удалённой от крепостных ворот, воздвигнутой на самом краю обрыва, высокой и неприступной. Опасно оступаясь, пару раз чуть не выронив бутылку, Лёша с чертыханьем стал медленно взбираться вверх. Под ногами хрустели мелкие камешки и резво сбегали по склону вниз. На вершине башни с залива дул лёгкий ветер, вкусно пахнувший морской свежестью. Лёша в несколько глотков прикончил бутылку и швырнул её вниз, проследив за полётом. Звук разбившегося стекла поглотила густая зелень, показавшаяся Лёше чем-то уродливым, перезревшим, но манящим к себе, словно мягкая постель, обещающая уставшему путнику желанный отдых. Лёша встал на самом краю башни, пьяно покачиваясь. Солнце уже село, лиловое небо мягко подсвечивалось розовым светом, внизу чернел лес, а на горизонте серебряной ниткой блестел залив. Лёша закрыл слезящиеся глаза, готовый сделать свой последний шаг. Вдруг он ощутил, как чья-то рука деликатно легла ему сзади на плечо, а пальцы чуть сжались, безмолвно останавливая. Так всегда делал Никита, когда что-то хотел сказать ему, обратить на себя его внимание. Лёша прерывисто выдохнул, часто заморгал, смахивая слёзы. Он боялся обернуться, не решаясь пошевелиться, но потом всё же поднял свою руку к плечу. Там уже ничего не было — ощущение пропало. Лёша сжал ткань футболки в кулаке, опустил голову, не в силах проглотить комок в горле. Теперь он точно знал, что Никиты нет в живых, а значит больше и раздумывать нечего.       — Добрые призраки Копорья, да, Никит? — Лёша горько улыбнулся, до боли сжимая плечо. — Прости, брат, не могу без тебя.       И сделал шаг.