Отчаянное краеведение: тайна Копорья

«Если хочешь увидеть

Край кометы моей

Не бросай свою душу

Ты же мастер идей».

Aneya — «Не бросай свою душу».

      К середине дня, однако, лёшино хорошее настроение улетучилось без следа, и его вновь охватило привычное чувство безнадёжности. Он устал. Все его поиски не приносили плодов. Он не знал, как вернуть Никиту. За эти годы он многое перепробовал. Когда он понял, что живые ему вряд ли чем-то помогут, он стал искать ответов у мёртвых. Как только он понимал, что видит неживого человека, он дожидался удобного момента, чтоб без свидетелей, и пытался заговорить с ним. В девяти случаях из десяти мертвец на него вообще никак не реагировал, словно не видел. В остальных случаях Лёша получал какой-то поток сознания, связанный с жизнью самого духа, обрывки мыслей, высказанные вслух, упрёки, адресованные не Лёше, а как правило родственникам. Если дух первым начинал общение, то тут уже молчал Лёша, особенно когда рядом находился кто-то ещё. Даже если никого больше не было, понять, что это именно дух, удавалось с трудом, настолько неотличим он был от простого человека. Вот как тогда, на кладбище в Копорье. Охранник Лёше в лицо светил фонарём, и свет от этого фонаря слепил ничуть не хуже настоящего. А потом охранник взял и как сквозь землю провалился. Только брошенная напоследок фраза о Никите выдала в нём неживого. Лёшу бесил такой расклад, когда можешь их видеть, но не можешь сразу этого понять. Ещё больше раздражало то, что если уж мертвец сам приставал к Лёше, то в основном потому, что по инерции продолжал исполнять свои прижизненные должностные обязанности. Как-то раз, один такой мёртвый мент весь день ходил следом и требовал предъявить документы. Лёша даже начал их доставать, но потом понял, что форма у мента какая-то совсем несовременная. Спустя десять часов он всё же показал призраку паспорт, только чтобы тот, наконец, отстал. Но тому не понравился вид документа, и тогда терпение Лёши, наконец, лопнуло. Не стесняясь в выражениях, он русским матерным языком объяснил духу, куда тому следует направиться, и если он не согласен, то пусть попробует что-нибудь сделать, если сумеет. А он не сумеет, потому что мёртвый. После этого призрак как-то сник, а потом и вовсе исчез к великому лёшиному удовлетворению.       И ни один дух не смог поведать Лёше ничего, что смогло бы его приблизить к пониманию, как вернуть Никиту. Они все будто застряли здесь и сами были без понятия, что ждёт их дальше. Они даже не всегда понимали, что мертвы. Всё это привело Лёшу к мысли, что раз на этой стороне никто ему помочь не может, нужно как-то попасть на ту. На низком столике рядом с кроватью у Лёши лежала покрытая тонким слоем пыли книга Владимира Проппа «Исторические корни волшебной сказки». Книга выглядела изрядно зачитанной, а внутри содержала массу пометок и подчёркиваний. Года два назад Лёша в своём самостоятельном поиске литературы добрался до монографии известного советского этнографа и был поражён, как в волшебных сказках народов мира отразились древние обряды той поры, когда люди ещё земледелие-то не освоили. Лёша решил, что вот она, та самая книга, в которой он найдёт для себя все ответы. Он пришёл к выводу, что вернуть Никиту он сможет только если сам отправится вслед за ним. Куда? Предположим, что в условное царство мёртвых. Чем в сказках является царство мёртвых? Это то самое тридевятое царство, тридесятое государство. И попасть туда можно через дарителя, передающего герою какой-нибудь волшебный предмет, например, изменяющий характеристики героя, чтобы тот стал сам как мертвец, ведь живые в царство мёртвых просто так попасть не могут. Как это выглядело в реальности? Это был обряд посвящения, инициация юношей, например, когда посвящаемые как бы умирали, чтобы возродиться уже другими людьми, обладающими «магией», необходимой для удачной охоты. Всё это было свойственно родовому строю, но может именно тогда, в эпоху, когда человек был неразрывно связан с природой, он знал о том другом мире чуть больше, чем сейчас. А сказка — просто последнее звено в процессе забывания сути и хода обрядов.       Кто в сказках выступает в роли дарителя? Тут начиналось для Лёши самое трудное — постараться преодолеть свой скепсис. Как человек, видевший достаточно всякой дичи, он всё никак не мог смириться с тем, что такие вещи вообще возможны. До истории с Никитой, Лёша относился к теме сверхъестественного, как и большинство — с праздным любопытством. В целом ему было всё равно, существует что-то за рамками привычного мира или нет. Но именно он тогда взял в Копорье банку с солью. А теперь Лёша завидовал тем, кто ни во что не верит, и хотел бы быть на их месте, уверенный в том, что всё это чушь и выдумки, суеверия необразованного народа. Поэтому, когда он прочитал, что Баба Яга по сути своей есть ходячий мертвец, страж на границе между мирами, а избушка её — портал туда, Лёша только хмыкнул. Но чем больше он читал, тем логичнее всё выглядело. Избушка находится в лесу. Лес — исторически обоснованная локация, потому что и обряды посвящения всегда происходили в лесу или в таком месте, где можно укрыться от посторонних глаз, где есть только посвящающие и посвящаемые, где происходило таинство, о котором нельзя рассказывать. Лес — это преграда, своеобразный фильтр, чтоб не допустить чужаков в другой мир. Но герой всегда знает, как найти избушку бабы Яги и что сказать, чтобы она повернулась, чтобы «портал» открылся. А Лёша — не знает. Герой волшебной сказки обычно сам не так-то прост. Он заходит в избушку, подвергается трансформации и вылетает из неё уже с другой стороны, обернувшись либо орлом, либо оседлав летающего коня. И всё это не без помощи потустороннего существа. Лёше такое не светит, даже если он вдруг найдёт что-то, похожее на Ягу. «…даритель волшебного средства охраняет вход в царство смерти», — пишет Пропп. А герой должен быть необычным живым человеком, чтобы страж на границе миров смог принять его за своего. Он не должен пахнуть как живые. Мёртвые узнают живых по запаху, потому что мёртвые вроде как слепы. Они не могут видеть живых, так же как живые, обычные живые, не могут видеть мёртвых. Лёша знал об этом больше, чем хотелось бы. Наверное, поэтому часто неживые игнорировали его — они его просто не видели.       Чтобы попасть в другой мир, нужно вкусить еды, предназначенной для умерших. Поэтому Яга часто кормит героя перед тем, как тот отправляется в путь. В древних обрядах инициации в разных точках планеты одним из способов вызвать временную смерть было отравление. Лёше этот способ совсем не нравился, но он всё равно учёл его на всякий случай. Всякое вкушение еды мёртвых, обряжение в одежды мёртвых были не так радикальны, но и толку в них Лёша не видел. Ну вырядится он в какой-нибудь саван, напялит белую рубаху, а дальше что? Ещё можно вымазаться сажей или вообще не мыться много лет, чтобы стать неузнаваемым, невидимым, принять животный облик — всё это связывалось с пребыванием в стране смерти. Лёша подумал, что любой грязный бомж у метро сможет поведать ему о таком пребывании намного больше.       Лёше совсем не нравилось, что во многих мифах и сказках вернувшийся из мира мёртвых теряет память, не помнит ни себя, ни что с ним было. В представлениях это связывалось с тем, что оттуда можно вернуться только переродившись, став другим человеком, а по факту скорее всего во время обрядов обдалбывались и подвергались всяким «испытаниям» так люто, что напрочь отшибало память. Особую надежду Лёша возлагал на идею «благодарного мертвеца». В сказке всё было просто: ты что-то делаешь для мертвеца (хоронишь его, например), а он тебе меч, коня, волшебные ягоды или, что особенно важно, совет, указание пути. Здесь Лёша вроде как в своей стихии был бы. Только вот мертвеца подходящего ещё не встретил. Все они были какими-то «неблагодарными».       Не такой уж невероятной теперь казалась встреча с неким волшебным помощником. Все эти спасённые героем животные из серии «я тебе ещё пригожусь» попали в сказку из тотемизма. Но кроме животных среди помощников были ещё всякие черти, лешие и другая нечисть, поэтому Лёша читал очень внимательно, а летом отправился на одно из полей близ Копорья с бутылкой вина, ведь в книге говорилось, что после возникновения земледельческих религий, все подобные существа из открывающих тайны мироздания и учащих людей магии (охотничьей) превращаются в лесных чудовищ, с которыми следует бороться. И в сказках таких существ, портящих урожай (ибо нефиг выжигать леса под поля), часто опаивали вином и брали в плен. «Почему бы и нет», — подумал Лёша. Вдруг удастся приманить нечто, что сможет указать ему верный путь. Закончилось всё тем, что Лёша просто набухался посреди поля, выпив сначала всё вино, а потом ещё догнавшись крепким из фляжки. Тем не менее, проспавшись прямо там же, он решил, что нужно будет повторить это на другом поле. Или, может, в лесу. В последнее время Лёша столько времени проводил в лесу в поисках чего-нибудь нездешнего, что пару раз даже успел заблудиться. Он бывал в лесу днём, бывал ночью, бродил среди деревьев и летом, и зимой, выискивал в сети, какие леса в Ленобласти считаются аномальными, где чаще всего пропадают люди. Но ни в одном лесу с дурной славой он ничего не чувствовал, не обнаруживал ни малейшего признака, что здесь живёт нечто. За эти годы Лёша понял, что всякие потусторонние существа тяготеют к человеку. Они живут там, где живут люди. Они как паразиты всюду следуют за людьми. Современные города кишат ими. Лёшу часто охватывало чувство безотчётного страха и липкого ужаса, даже когда он просто шёл по улице. При этом он ничего больше не замечал. Чем дальше от мест скопления людей — тем спокойнее. Заметив такую закономерность, Лёша стал часто думать об этом, и в итоге пришёл к выводу, что, возможно, существа хтонической природы — это порождения человеческой психики, воплотившиеся во что-то чудовищное. Может и Мокошь сформировалась верой в неё множества поколений? Может и Яга тогда есть вместе со своей избушкой-порталом. Но никакой избушки с Ягой, разумеется, Лёша не находил.       Удручало и то, что способ путешествия в царство мёртвых у разных народов определялся местом их обитания: пастухи и скотоводы верили, что в этом им поможет зашивание в шкуру, жители побережий считали, что добраться можно, превратившись в птицу или доплыв на лодке. Как у скандинавов, например. Короче, все способы попасть на тот свет — плод человеческого воображения. Лёшу заинтересовал только один из них — самый древний, без поздних мифических наслоений — это поглощение. Какая-то чудовищная сущность должна проглотить его, чтобы он попал в страну смерти. Только это было похоже на то, что произошло с Никитой. Его пыталась поглотить сама земля прямо на глазах у Лёши. По Проппу такое поглощение тоже восходит к обряду инициации, к доисторической мыслительной основе, что «еда даёт единосущие со съедаемым». Короче говоря, нужно, чтобы тебя сожрал твой тотем, а потом извергнул обратно. Вернувшийся при этом становился великим охотником. Потом с ходом человеческой истории обряд символического пребывания в чреве некоего существа потерял свой смысл и забылся. Его составные части стали использоваться для художественного творчества. Получился миф о змее. Потом змей из хорошего и полезного на фоне смены исторических формаций превратился в злое чудовище. Раз старый смысл больше непонятен, надо от него избавиться: появилось змееборство. Но ничто не собиралось сжирать Лёшу. Первое, что приходило в голову из реальных явлений — это болото. Но болото Лёше нравилось даже меньше, чем отравление.       Что такого нужно сделать, чтобы Мокошь забрала Лёшу вслед за Никитой? Что такого сделал Никита? Лёша, не знавший о происшествии в Никитином детстве, всё ещё допускал, что Никита каким-то образом приглянулся этой сущности, и она забрала его СЕБЕ. Ещё один советский этнограф писал об эротической окраске представлений о смерти:«…тот или другой дух, возлюбив того или другого человека, убивает его, чтобы овладеть им в мире духов». И эта навязчивая мысль не давала Лёше покоя. Мокошь не просто забрала Никиту, она забрала его у Лёши. Забрала в тот самый момент, когда их отношения перешли на другой уровень. Лёше часто снился Никита, оплетённый толстыми гибкими корнями. Они держали его, обвивались вокруг его тела, пронзали его насквозь, душили своими древесными пальцами. Лёша физически ощущал Никитин страх и чувство безысходности и обреченности. Иногда во сне он видел и Мокошь в облике какого-то жуткого деревянного истукана с руками-ветками и длинными скрюченными пальцами. Она обнимала Никиту, прижимала его к себе, опутывая сотнями лоз, пока его фигура полностью не скрывалась в этом своеобразном коконе. Иногда Никита безвольно висел, распятый на корнях, или стоял на коленях, а гибкие ветки словно змеи скользили по его телу, стягивали кожу, проникали в него и двигались внутри, заставляя его кричать от боли. Лёша просыпался после таких снов в холодном поту, а часто — со слезами на глазах.       Как бы то ни было, книга Проппа пылилась на столике, брошенная туда однажды в порыве отчаяния и больше не востребованная. Лёша иногда поглядывал на неё, но обычно махал рукой и отворачивался. В часы бессонницы он смотрел на корешок книги с кровати, и из символа надежды она всё больше становилась для него символом безнадёги.       День прошёл довольно уныло, как и большинство лёшиных дней. К вечеру высыпал первый снег, так долго собиравшийся со вчерашнего дня. Он словно накрыл мечущуюся лёшину душу мягким пледом, принеся некоторое спокойствие и смирение. Лёша стоял у окна, смотрел на белеющий район, на уютные огни в окнах и на улице и вспоминал никитину ладонь у себя на плече, нежное прикосновение, успокаивающее. И последнее. Никита не хотел, чтобы Лёша прыгал. Может и сейчас он не хочет, чтобы Лёша пытался его вернуть? Может это всё нужно только Лёше? Пора уже отпустить Никиту, перестать смотреть на номера машин, не искать ничего в книгах и сети, выдохнуть, отправиться в путешествие, разобраться в себе, прийти к внутренней гармонии, может найти кого-то… В этот самый момент зазвонил телефон, брошенный рядом с книгой Проппа. Звонил Александр Васильевич. С недобрым предчувствуем Лёша снял трубку.