Отчаянное краеведение: тайна Копорья

«Осень нам лишь об одном говорит —

Намекает, у всего есть срок, извини»

Subbota – «Осень»

      Лёша ехал домой. Нужно было подготовиться, написать записку, выпить немного, наверное. Для храбрости. Или хотя бы просто взять бутылку с собой в Копорье, чтобы не садиться пьяным за руль и не создавать лишних проблем. Не тратить драгоценное время. Да, может, для Никиты – это пара секунд, но кто знает, сколько у него их осталось. Кроме того, нужно успеть всё сделать за ночь, чтобы никто не помешал. Место всё-таки туристическое. Мало ли кто пойдёт по руслу Копорки не в сторону порогов. Лёше совсем не хотелось, чтобы случайные свидетели всё испортили. Он вдруг подумал, что если ничего не получится, то найдут его, скорее всего, именно приехавшие посмотреть на крепость. Вот же поездочка у кого-то будет, не позавидуешь. Главное, чтоб не дети. Не хочется становиться причиной чьей-то детской травмы.       Лёша тряхнул головой, отгоняя чёрные мысли. Собственно, мог бы уже привыкнуть – не впервой умирать. Но стоило ему вспомнить корявые руки-ветки, волокущие Никиту вниз по склону, всё внутри холодело. Только одно вселяло в Лёшу какой-то оптимизм: если не получится, всё это в любом случае закончится уже к рассвету. Так или иначе. Стоило надеяться, что у него не останется на земле незаконченных дел, чтобы не слоняться потом по Копорью ничего не понимающим духом. Хотя, может, такого рода забвение будет даже лучше, чем его существование в последние четыре года. Лёша хмыкнул и прибавил ходу. Старенькая Нива, рыча мотором, несла его по КАДу на север спящего города. В ясном тёмном небе висела почти полная луна. Траффик на улицах был скудный, зато двор лёшиного дома, полностью заставленный припаркованными на ночь машинами, добавил лишней головной боли. Нарезав пару кругов, Лёша поставил Ниву так, что перегородил выезд нескольким автомобилям. Он никогда так прежде не делал, но сейчас было плевать. Всё это казалось таким мелким по сравнению с тем, что ему предстояло. Лёша, раздражаясь на неторопливость лифта, поднялся в квартиру, распахнул входную дверь, сбросил рюкзак на ламинированный пол. Он не был дома с прошлой ночи, а по ощущениям – недели две. Быстро переодевшись в чистое, он умылся и зачем-то почистил зубы. Словно пытаясь оттянуть страшный момент, ждавший его впереди. Тем не менее он довольно быстро понял, что если бы он не трусил, то отправился в Копорье прямо с порога дома Александра Васильевича. Всё, что ему нужно для осуществления плана – это нож, который и так был всегда с собой. Чтобы как-то реабилитироваться в своих же глазах, Лёша прихватил с кухни ещё один нож – побольше и поострее. Ещё взял полную упаковку анальгина и бутылку медового виски. План Б. Хотя виски он без сомнения начнёт пить ещё во время плана А. Засунув всё это добро в рюкзак, Лёша уселся за стол на кухне и открыл блокнот, в который он на заре своих этнографических исследований выписывал полезную информацию. Её было не так много, чтобы блокнот успел закончиться. Открыв чистый лист, Лёша стал сочинять предсмертную записку. Впрочем, это не заняло много времени. Он отделался банальной фразой: «В моей смерти прошу никого не винить». Потом извинился перед родителями, с которыми, в общем, и так почти не общался. В конце решил добавить загадочности и написал ёмко и безапелляционно: «Я так поступил потому, что так было нужно».       Оставив раскрытый блокнот на столе, Лёша обошёл маленькую квартиру и присел на кровати «на дорожку». - Ну, погнали!       Он встал, вышел в прихожую, надел куртку, обулся, закинул потёртый рюкзак на плечо, щёлкнул выключателем и вышел из квартиры.       В его отсутствие Нива никому помешать не успела. Лёша закинул рюкзак на переднее пассажирское, забрался в салон, завёл не успевший остыть двигатель. Все действия, казалось, давались ему через силу. Он нервничал. Живот начало крутить. - Соберись, придурок! – Лёша похлопал себя по щекам, положил вспотевшие ладони на руль, аккуратно выжал сцепление, включил скорость и потихоньку покатил по двору. Он включил музыку – избранные треки. Попытался сосредоточиться на дороге и ни о чём не думать. В прошлый раз, когда он ехал в Копорье с целью призвать Мокошь, ему совсем не было страшно. На слепой ярости, поддерживаемой алкоголем, он долетел тогда до крепости. Никита придал ему хороший импульс своей выходкой. Потом Лёша ещё много раз пытался как-то достучаться до той силы, которая забрала Никиту, и страха тоже не ощущал. Его глушили боль утраты и отчаяние. Сейчас эти чувства притупились – время, как ни крути, лечит. Лёше нужна была ясная голова и решимость. Всё это никуда не делось, но нехорошие мурашки всё равно бегали по спине. Он представлял, что ему сейчас предстоит сделать с собой, и всё его естество противилось такому плану. Тогда он просто стал думать о Никите, перебирать счастливые воспоминания, моменты, которые своим очарованием всё больше и больше привязывали Лёшу к его другу. Тут же привычно защемило тоской измученное сердце, и Лёше стало очень одиноко одному в машине, без никитиной непринуждённой болтовни с пассажирского кресла, без его пронзающего душу взгляда из-под густых бровей, без этих его абсолютно пидорских движений, когда он поправлял лезшие в глаза кудри.       Лёша прибавил газа. Ради всего этого стоило рискнуть вновь. До крепости он добрался без приключений. Машину припарковал возле кладбища. Немного посидел в салоне, потом достал из рюкзака бутылку и сделал несколько глотков прямо из горла. В каньон Копорки пробирался через кладбищенскую территорию. Почва замёрзла, было даже скользко местами. Везде чернели памятники. Имен и лиц на фотографиях было не различить в такой темноте. Кое-как Лёша добрался до обрыва, недобро глянув в сторону нависавшей Наугольной башни. Спуск по крутому склону уже сам по себе грозил превратиться в смертельный аттракцион. Но Лёша знал, насмерть он точно не разобьётся. Только если ДОЛЯ у него такая. Весь его шаткий план вернуть Никиту основывался на понятии доли. Он не погиб, упав с башни. Кто его спас? Чудо? Лёша был почти уверен, что спасся он лишь потому, что не такая кончина его ожидает. Он действовал вопреки своей судьбе, когда решился на прыжок. А поступить так его побудило исчезновение Никиты. Забрав Никиту, Мокошь навряд ли думала, как это отразится на доле других людей. Или думала? Может поэтому у Никиты не было жены, детей, друзей почти не было. Может и предпочтения у него были такими, чтоб не оставить потомства, которого изначально не должно было быть. Если Лёша хоть в чём-то прав, то Мокошь не учла всех последствий внезапного исчезновения Никиты, и в этом заключался шанс его вернуть. Лёшина собственная доля вполне может сойти за разменную монету. Если однажды сотканный Мокошью миропорядок действительно имеет какое-то значение, попытка нарушить его не останется без её внимания. А там уже и поторговаться можно будет.       Лёша добрался до места. Он не знал, почему всё должно произойти именно здесь. Может его план сработал бы и в другом месте, а может только здесь и получится задуманное. Очевидно, что именно тут шансов больше. Закурив, Лёша замер, вслушиваясь в ночь. Стояла жуткая звенящая тишина. Лучше бы выл ветер, хлестал дождь, лаяли собаки. Всё, что угодно было лучше этой мёртвой тишины, которую не хотелось нарушать. На небе мерцали холодные равнодушные звёзды, острый прозрачный воздух морозил до костей. Медленно курилась сигарета. Лёша в уме подбирал слова, которые он сейчас скажет, и действия, которыми необходимо эти слова будет подкрепить. Его начало трясти от холода и нервов. «Скверно, - подумал он, - рука не должна дрогнуть». Бросив окурок прямо себе под ноги, он достал из рюкзака виски, отвинтил крышку и сделал пару глотков. Алкоголь обжёг горло, растёкся внутри теплом. Лёша выпил ещё, потом ещё немного. Поставив открытую бутылку на землю, он решительным движением достал из рюкзака нож, тот, который побольше, и начал говорить, обращаясь в темноту: - Я пришёл сюда под стены Копорья и взываю к тебе, Мокошь, Макошь, Мара, Марена, Мойра, или как там тебя ещё кличут! – Лёша сделал паузу, что-то соображая, - Параскева Пятница, в конце концов!! У меня есть к тебе серьёзное деловое предложение! Явись!       Тишина. Ничто не шелохнулось в окружающем пейзаже. Лёша подождал ещё немного, потом продолжил, заметив, как предательски начинает дрожать голос: - Я предполагал, что просто так ты прийти не соизволишь, поэтому хочу тебе кое-что показать.       Лёша поднял над головой нож, словно демонстрируя его острое, мерцающее лезвие, потом резко приставил его к горлу. - Скажи-ка, Мокошь-Параскева, такую долю ты мне уготовила? Или мне отмерено больше лет на этой земле? Что ты будешь делать с моей неизрасходованной долей, если я сейчас зарежусь нахрен? Явись! Явись!       Лёша не знал, насколько успешно сможет перерезать жизненно важную артерию, но решимость вдруг вернулась к нему с утроенной силой. Всё должно как-то завершиться. Лёша закрыл глаза, сделал последний вдох, последний выдох, сосредоточившись на движении. Вдруг что-то сбило его руку точным толчком, при этом в кисти сухо хрустнуло. Нож с такой силой вылетел из судорожно сжимавших его рукоятку пальцев, будто его с яростью вырвали. Где-то далеко в кустах было слышно, как взякнуло сталью о камень. Лёша не смог устоять на ногах и повалился на замёрзшую листву. Тут же, шурша листьями, что-то стремительно поползло в нему со всех сторон. Он нелепо побарахтался, но встать не успел – его руки и ноги словно приросли к земле. Что-то не пускало, не давало пошевелиться. И тут лёшину голову пронзила страшная боль, будто в мозг впились сотни иголок, и Лёша услышал голос: - Как смеешь ты, червяк, ставить мне условия? Как хватило тебе наглости взывать ко мне?       Боль усилилась. Лёша понял, что теряет сознание, но тут же стало чуть легче, словно его решили удерживать в этой адской агонии, не давая вырубиться. Сковавшие его путы давили невыносимо, затягиваясь тугими петлями. Они обхватили шею и неумолимо стягивались. «Интересно, Никите было так же больно? - пронеслось в лёшиной голове. - Что ж, умереть его смертью тоже неплохой вариант».       Тут Лёшу вдруг оторвало от земли, перевернуло в воздухе и бросило обратно на землю, на колени. Боль в голове отступила, снизившись до уровня мучительного похмелья. Мутным взглядом перед собой он увидел женские ступни без обуви. «Как у мертвеца», - подумал Лёша. Такая же бледная рука аккуратно взяла его за подбородок и подняла голову, а затем заставила выпрямиться и тело. «Как она дотянулась, не нагибаясь? - всё продолжали бешено скакать его мысли. - А, точно», - вспомнил он про непомерную длину рук, приписывавшуюся Мокоши. «А тёплые, странно», - и он посмотрел на немолодую, красивую женщину в простом платке, возвышавшуюся над ним на самом деле не так уж и сильно, учитывая его рост. Удивительным было то, что её хорошо было видно в темноте, будто её белые одежды немного светились. - Что тебе надобно? – резануло Лёшу в голове. Женщина при этом молчала. - Верни Никиту, - выдавил Лёша дрожащим голосом. Его всего колотило, а к горлу подступала тошнота. Когда ему пришлось поднять голову, кожа на шее натянулась, и стало понятно, что немного полоснуть Лёша себя всё же успел.       Мокошь наклонила голову чуть набок: - Нет. Он прожил отведённый ему срок. - Ты подарила ему тридцать три года. Подари ещё. - Нет. - Я готов разделить свою долю с ним, только верни его! – Лёша хотел бы проорать это Мокоши в ухо, но получалось только шептать. - Нет. - Тогда я не оставлю попыток сдохнуть, поняла? - Не смей. - Это твой косяк. Ты его забрала у меня, а я не хочу такой доли – жить без него.       Мокошь глянула ему прямо в глаза, словно насквозь всего увидела со всеми его страданиями и тоской, и любовью, и отчаянием, затем выражение её безупречного лица смягчилось, будто она что-то в этот момент поняла. Ласково проведя тонкими пальцами по лёшиной щеке, она «сказала»: - Дурачок, ты даже не знаешь, сколько тебе самому отпущено, и хочешь разделить с кем-то этот срок? - Да. Что угодно. Верни Никиту… - А если тебе не понравится, какой он вернётся на эту землю? - Разберёмся, - тихо выдохнул Лёша. У него заканчивались силы. Мокошь будто высасывала из него всю энергию. Она вдруг наклонилась к его лицу и улыбнулась, всматриваясь в самую душу. Лёша не выдержал взгляда и закрыл защипавшие глаза. По щекам потекли слёзы. - Что ж, будь по-твоему. Но пеняй на себя. Долю твою делю пополам. Одна половина тебе остается. Вторую Никите отдаю. Сколько отпущено вам, проживёте, а потом умрёте в один день.       И всё исчезло. Лёша со стоном бессильно упал лицом в землю. Не успел он прийти в себя, как листья вокруг вновь зашуршали. Вдруг он почувствовал, как завибрировала земля, заходила ходуном. Он поднял голову и едва различил в темноте, как в реку с гулом обвалилась часть крутого берега. В образовавшемся завале Лёша увидел обнажённую спину. В полной тишине прошло несколько мгновений, а потом до Лёши дошло. Он медленно поднялся, превозмогая боль, и шаткой хромой походкой направился к куче земли. Упал на колени рядом с телом и стал руками откапывать его, на адреналине не обращая внимания на то, что одна из кистей сломана. Рыхлая земля легко ссыпалась с бледной кожи, и очень скоро Лёша смог вытащить безвольного, но дышащего Никиту и прижать к себе, заключив в кольцо рук, уткнуться в его растрёпанные, перепачканные кудри. Лёша закрыл глаза, не веря в происходящее, не смея пошевелиться. Однако долго так сидеть было не суждено. Никита дёрнулся и пришёл в сознание, пару секунд поёрзал в крепких лёшиных объятиях, осознавая своё положение, и вдруг резко отпрянул, уставившись на Лёшу бешеными глазами. Лёша потянулся в сторону друга, но тот отполз назад. Тогда Лёша, наконец, сообразил, что наскоком действовать не вариант. - Никита, это я – Лёша! Всё хорошо! Всё хорошо! Всё получилось! – он поднял руки с открытыми ладонями, и тут правую кисть пробило болью, - ох, блять!       На автомате он обхватил здоровой рукой больную и прижал к груди. Зрелище, он, наверняка, представлял собой невесёлое. Кровь с шеи затекала под ворот куртки, тело не слушалось, голова всё ещё нещадно болела. «Теперь и рука эта, блин!» – с дрожащим выдохом Лёша снова потянул здоровую руку к Никите. Тот весь сжался, как побитая собака, уклонился от прикосновения, и застыл, зажмурившись, дрожа всем телом от холода. - Не бойся, я тебе ничего не сделаю, слышишь? Мы друзья, помнишь? – Лёша понимал, что Никита ничего не помнит. Скорее всего сейчас он не знает даже, кто он такой. Лёша снял куртку и, подавшись вперёд, накинул Никите на плечи. - Надо уходить отсюда. Замёрзнем.       Но Никита продолжал сидеть на стылой земле. Ему было очень страшно. Лёша со стоном поднялся, подошёл к другу и попробовал его поставить на ноги. - Ты можешь идти? Ты не ранен? Вставай, я отведу тебя к машине. Там тепло.       Он попытался обхватить его за подмышки, но Никита вскочил вдруг сам. Куртка упала, обнажив белое тело, казавшееся мраморным в темноте. Никита зыркнул на Лёшу, как загнанный зверь, тут же отвёл глаза, словно боялся получить за такую дерзость. Тем не менее поднял руки, сжал кулаки, вновь сфокусировав отчаянный взгляд на Лёше: - Не подходи ко мне! – его голос звучал совершенно беспомощно, несмотря на кажущуюся воинственность. - Никит, Никит, ну ты чего? Я не враг, я тебя не трону! – про себя же Лёша стал прикидывать, хватит ли ему сил в крайнем случае вырубить Никиту и дотащить его до теплого места. «Вот, а говорил, не можешь представить себе такой ситуации», - с грустью хмыкнул он про себя. В слух же сказал: - Я отведу тебя в тепло. Тебе нельзя оставаться в таком виде на улице, замёрзнешь насмерть! - Я никуда с т-т-т-тобой не пойду! Я тебя не з-з-знаю! – Никита стучал зубами. В голосе были заметны истерические нотки. Он был в панике. - А себя-то ты знаешь? Кто ты такой, ты помнишь?       Никита не ответил. В темноте было видно плохо, но Лёша понял, что не промахнулся. Через пару мгновений его друг медленно опустил кулаки. Его руки безвольно повисли вдоль тела, а голова опустилась. Спутанные пряди закрыли лицо. Лёша тут же поднял свою куртку и вновь накинул её на не сопротивлявшегося Никиту. Обхватил его за плечи и потащил вверх. Пару раз они падали, даже соскальзывали на пару шагов назад. Лёшины силы были на исходе. Раненой рукой он даже не мог цепляться за косматую пожухлую траву. Вторая рука всё ещё обнимала замёрзшего Никиту, волокшегося рядом. На вид он был цел, даже целее, чем тогда, за гранью. Царапины полностью исчезли с него, впрочем, как и вся одежда. «Родился заново, - подумал Лёша, - теперь бы не отморозил чего». Ему показалось, что до машины они добирались целую вечность. Оказавшись в салоне, Никита забрался на сидение с ногами, обхватил себя руками, уткнулся лбом в колени. Лёша завёл мотор, врубил печку на полную и тут понял, что не знает, как ему быть дальше. Он не заглядывал так далеко вперёд, потому что слабо верил в успех всего мероприятия. Везти Никиту к себе домой? А дальше что? Ждать, пока к нему вернётся память? А если на это уйдут месяцы или годы? А вдруг он вообще не вспомнит ничего из прошлой жизни? Эх, жаль, бутылка виски осталась в овраге.       С тяжёлым вздохом Лёша начал вытаскивать телефон из нагрудного кармана своей куртки, всё ещё надетой на Никиту. Тот вздрогнул, дёрнулся, распахнул свои голубые глаза, направил на Лёшу затравленный взгляд. - Не бойся, я только телефон достану и всё.       Никита промолчал, но не сводил больше с Лёши глаз, ожидая какого-то подвоха. Лёша аккуратно вытащил гаджет, тупо посмотрел на него. - Что ж. Надеюсь, я правильно поступаю, - и набрал следователя, который вёл дело Никиты.