тут в приоритете снести твою голову с плеч

      оставаться в гараже лишь вдвоем приятно, нет лишнего шума от пашиной расстроенной гитары и звона бутылок, которые саша весь день собирал на помойке, чтобы заработать деньги на покупку новых, наполненных пшеничной жидкость, цвета отравленной кортизолом мочи. ваня наедине с андреем молчит по большей степени, и это не ощущается как-то остро неуютно, скорее наоборот. абдрашитов тоже не особо-то и разговорчив, бессмысленные разговоры, то бишь, шелестящий мусор, не любил и предпочитал оставаться в стороне от подобного. а пока саня фраера на рыбалку вытащил, возможность просто позалипать в пространстве наедине друг с другом грех упускать. на ужин, видимо, ожидается уха из нескольких малюсеньких окуньков из ближайшего пруда, ну, а сейчас в меню кое-что по-вкуснее, потому что андрей, развалившись на диване, из кармана уверенно достает пакетик с двумя белоснежными таблеточками, состоящими по большому счету из гниющих химикатов, снега и разрушенной жизни. у марголдина глаза округляются в желанных звездочках, он подбирается чуть ближе, рассматривает то экстази, то чужие глаза, выражающие в своей недоступной глубине абсолютное ничего.       — это откуда такой подгон? — у него голос непроизвольно падает на несколько тонов, он руку протягивает к запретному плоду, но дотронуться все равно не рискует. страх отхватить пиздюлей за излишне наглую выходку был сильнее скупого низменного желания. абдрашитов только хмыкает, да губы поджимает. он показывать, да и рассказывать об этом не хотел никому, но ване доверить можно, он бугуртить и лишних вопросов задавать не станет.       — не для личного пользования. человеку передать нужно, там сколько-то процентов мне.       — деньги?       — ага. у марголдина на языке вертится вопрос о том, нахуя вообще андрею деньги, он на жизнь, вроде, не жаловался никогда, да и намеков не вкидывал, но раз нужны значит нужны, в чужие дела нос совать не хотелось, особенно если это дела андрея. но вот в груди начинает волнообразно посасывать проклятое чувство голода, оттого ваня вытягивается в ровную струнку, обдаёт ненужным вниманием чужие глаза, да протягивает невинно и мелочно:        — может мы с тобой по половиночке..       — нет. — у абдрашитова на это один ответ, он и сам может хочет, но на нем это едва ли скажется даже минимально, максимум, отходняки будут неприятные, но вот у марголдина с этим были проблемы, да ещё какие. для него легкой задачей было уйти в запой на несколько недель или беспросветно марафонить круглыми сутками, да так, что вытаскивать его приходилось из таких ситуаций, что даже вспоминать страшно.       — ну там же не знают сколько именно ты передать должен, тем более мы по половинке всего лишь, ничего страшного не случится. — но вот голосок у марголдина умоляющий во всех пастельных красках, ему бы в актёры идти или на сцене блистать, с такой-то ангельской внешностью, а вместо этого он ангельский порошок жаждет по крови пустить, словить эфемерный кайф, угробить еще одну, свою третью жизнь. и андрей даже сомневаться начинает, отгоняет от себя эти мысли, но как их отогнать возможно, когда они, вот, перед самым носом блистают деловитой и умоляющей синевой. внутри планомерно борются два противоречия, но желание угодить и себе и ване все же в какой-то незаметный и плавный момент хоронит здравый смысл за плинтусом, не удосуживается даже крестик нарисовать.       — по половинке, не проси больше. — побежденно вздыхает абдрашитов, отводя взгляд в сторону и передавая зип-лок пакетик ване, стараясь не смотреть ему в глаза. стыдно, перед собой в первую очередь. проявлять слабость и поступиться личными принципами всегда тяжело.       — да от тебя большего просить страшно. — усмехается марголдин нервно, нетерпеливо распаковывая долгожданную сладость дрожащими ручками. это все до добра не доведёт, но сейчас как-то откровенно плевать.

***

у марголдина цветастые мушки перед глазами пестрят, мышцы заливают по ощущениям пуленепробиваемым бетоном, потому что он и шевельнуться не может, его к дивану придавили, приставили наблюдать за тем, как андрей расслабленно затягивается сигаретой, выпускает дым и глаза устало прикрывает. своё тело осознавать сейчас тяжело, оно как чужая оболочка, хочется сбросить с себя, как чешую, и взлететь куда-нибудь повыше, ну или хотя бы найти в себе силы просто подняться на ноги. ваня одну попытку делал ещё минут.. пять назад? времени для них сейчас не существует, в гараже окон нет, одна лишь лампочка, небрежно прикрученная проволокой к потолку, выдаёт несколько бликов, возрождает ночные кошмары в прячущихся по углам тенях и нагоняет сейчас больше ужаса, чем привычного уюта. но абдрашитова это, видимо, не колышет, он только ещё одну сигарету вытаскивает из воздуха будто, знает, что так будет ещё хуже, но сдерживать себя не может. хочется уместить в себе весь покой, все умиротворения, обожраться им так, чтобы лопнуть потом или блевать пол вечера за потрескавшимся забором заброшенного завода. как говорится — долбили одно, а вставило по-разному. марголдин чувственно жмётся ближе, у него зрачки размером с теннисный мяч или с футбольное поле или с целую галактику в поперечнике, андрей не считает, старается не задумываться, молчит скупо, как гребанная монашка, смотреть на отбитого наркопса и узнавать в нем себя не хочется, а придётся. потому что у вани терпение уходит в минус, ваня тянется ближе к чужим губам, дышит тяжело, обдавая трехдневную щетину конденсатом химикатов, да выжидает чего-то, не рискуя двинуться дальше. звёздная пыль в глазах, в глотке и на потолке и это маргинально красиво.       — дай затянуться.. — хрипло шепчет ваня заплетающимся языком, который пульсирует надоедающе в ритме тухлого брейккора, который в тишине возрождается между тугими извилинами. у него плана нет, он не за сигаретами здесь, не за дешёвыми наркотиками и даже не за ощущением комфорта и недостающего дома. он здесь за другим, но пиздит, даже в мясо угашенный, превосходно. а абдрашитов верит, читает его вот так легко и просто, но решает поддаться, потому что пустотелый спор затевать не хотелось, да и спорить тут не о чем. ленин все ещё гриб, галлюциногенный или нет, вопрос десятый, но отчего-то приоритетный. влажный фильтр на губах, непрямой поцелуй, просроченная романтика и цветочный туман, все мешается в одну степь непроходимую, а тёмные глаза сверлят настойчиво, и непонятно, всегда ли они такие или зрачок зеркально пропорционально увеличен. об этом никто из них думать не хочет, потому что марголдин сосредотачивается на чужой руке на своей шее, а андрей на чужой шее в своих руках.       — вань.. абдрашитов близко ненормально, дышит прямо в губы, в раскрасневшееся лицо, взгляд теперь отвести не может. идти навстречу урагану смелый, но определенно не самый умный поступок. жаль, что времени на подумать уже нет, его словно и не было никогда. были только вот эти губы, с привкусом ставшего родным никотина, были эти неловкие шарящие движения по впалому лицу, были полувздохи полувыдохи, был этот плотный ком воды и асознательная влажность. и андрея прорывает, обет молчания, данный каким-то выдуманным богам лексики, нарушен, да и плевать. андрей говорит без умолку, а ваня слушает. старается вникнуть, целует аккуратно чужие губы с какими-то неритмичными перерывами, но слушает. им двоим не место в этой стези, но погрязли в ней настолько глубоко, что остаётся лишь получать кайф. это все как второсортная история с двача, тупорылая и уебанская, смысла не имеющая в абсолюте своём, но марголдин видит какой-то извращённый смысл в том, как друг перескакивает с темы на тему, как периодически цитирует песни, как вслепую шарится по его лицу и шее, целует аккуратно тактильные отметины. это успокаивает, желудок сворачивается в плотный комок, покрывается мурашками изнутри, но это больше усыпляет, чем доставляет какие-либо неудобства. абдрашитов думает, что ваня на наркомана и маргинала не похож, ему это место жмёт, ограничивает в железных рамках, но об этом говорить он не собирается, хотя рот чисто физически закрыть не в состоянии, слишком долго молчал.        — звёзды на потолке это красиво, не думал об этом? покрывало такое на тебя смотрит пока спишь. тысячи глаз будто. глупо вешать карты звездного неба на стены, от этого толка никакого, вот на потолке бы..  марголдин голову под ласки подставляет, хотя едва ли может почувствовать сейчас легкие поглаживания, то, как андрей заботливо распутывает кудряшки, их в сон двоих клонит, но только ваня позволяет себе подбородок на чужую грудь уложить, да лениво посматривать из под полуприкрытых глаз, как собачка. абдрашитов взгляд не отводит до последнего, только когда друг уже дремлет, разгоняя вокруг себя тучку кислотных сновидений, он замолкает. ощущение умиротворения в глотке застревает, как рыбья косточка, вдох адекватный сделать не позволяет, тривиально играется с сосудами и артериями, то на пальчик их намотает, то на зуб пробует. лампочка мигает пару раз, а потом гаснет почему-то, но это изменение даже не чувствуется, оседает только шелком на кончиках пальцев, глаза прикрыть заставляет, потому что лишнюю энергию тратить сейчас не хочется. по-тихонько начинает отпускать и от этого вдруг хочется рассмеяться.       на ужин у них и правда, уха из нескольких рыбёшек и картошки, с грамм вранья и липкая тошнота, осевшая где-то в мозгах.