тут в приоритете снести твою голову с плеч

      когда у сани вдруг спонтанно и неожиданно поднимается настроение — значит жди какого-нибудь пиздеца. это правило работало всегда, можно было бы уже запомнить, но андрей всегда велся на эту удочку и в этот раз тоже пропустил это мимо своего взгляда. после шараги больше всего хочется вздернуться от необозримости и отсутствия своего будущего, ну, на крайняк можно хлебнуть дюшеса и выкурить несколько сигарет, тоже сойдёт. а блаженскому вообще будто ничего не надо, он даже сейчас крутится вокруг заебанного паши, обниматься лезет, но тот такие выкрутасы едва ли одобряет, не сопротивляется, конечно, особо и позволяет рыжику хватать себя за руки и взлохмачивать и без того непослушные волосы, но выражение своего лица не меняет. а у абдрашитова какая-то последняя стадия эвтюмии, как предсмертное спокойствие, правда ощущение чего-то страшного не отпускает, будто парень обдолбался чем-то тяжёлым. вокруг привычный шум самолетный, побитые человейники, как грязные собаки на каждом углу и поржавевшие воспоминания о когда-то светлом советском будущем, а единственное светлое в нынешней жизни — это пиво. пустая бутылка от него сейчас летит из ваниных рук прямиком в мусорку, которая благодаря граффити превратилось то ли в доску объявлений, то ли в настоящее произведение искусства. вечер тянется как бесконечная жвачка из еловой смолы, остаётся на зубах противной освежающей хвоей, да к нёбу прилипает. они заползают в своё привычное место обитания, в какой-то дрянной гаражный муравейник, и в планах, наверное, проводить солнце, сидя на какой-нибудь крыше и царапая скабрёзные фразы на податливом метале, но ощущение безопасности оказывается ложной. фальшь рассыпается сразу же, когда андрей замечает того самого старого знакомого в тысячном тупике. саня сразу загорается весь, от нетерпения аж подскакивает на месте, несётся вперёд, предчувствуя новую порцию пиздюлей, чужих или собственных — пока неважно, благо абдрашитов успевает перехватить его за олимпийку и буквально силой утянуть себе за спину.        — надеюсь, ты деньги принёс. — усмехается парень, не скрывая внутреннего удовлетворения, которое просачивается тёмной нефтью прямо из пор, испаряется мгновенно, придавая чужому лицо отрешенный и высокомерный вид. андрей мысленно просит друзей держаться как можно дальше, бросает на ваню быстрый умоляющий взгляд, а тот схватывает все налету и тормозит нетерпимого блаженского, у которого кулаки без остановки чешутся уже дня три. брюнет проходит ближе как можно более расслабленно, не показывает внутренний страх, который сейчас, подобно арматурине, протыкал легкие и сам мозжечок, ибо любое движение превращается в непреодолимое чисто физически слоу-мо.        — хотел попросить отсрочку, щас вообще по нулям. — абдрашитов подходит ближе, оставляя друзей на пару метров позади, но названный коллектор делает крупный шаг вперёд, заставляя парня отступить на несколько жалких сантиметров.  — да похуй мне, что там у тебя: по нулям, по единицам, ты деньги должен был вернуть, где они? — в чужих глазах прямиком напротив холодная ненависть, мешается в ядреный коктейль противной склизкой гнили, завершает свой рецепт частичкой удовлетворения, потому что унизить этого смелого выскочку хотелось всегда, а тут такой шанс. у всех четверых из оружия разве что револьвер и вошедший в кураж саня, подловить их на типичной вечерней прогулке — умнее и удачнее хода не найти. откуда-то из-за гаражей выползают по-тихонько скрюченные под естественным светом тени, сначала пару штук, затем с десяток. андрей даже не оборачивается, оказаться спиной к противнику опасно, нож в спину никто не отменял, особенно от таких мерзотных личностей. оставшиеся в стороне трое сбиваются в единую кучку, потому что их очевидно берут в кольцо, у блаженского улыбка во все тридцать два, светлые брови сползают к переносице и он лишь на внутреннем инстинкте уводит пашу себе за спину, защитить старается, мамка ебанутая. марголдин сглатывает испуганно, эта история почему-то чисто по ощущениям отличается от остальных, в которых им уже приходилось бывать. что-то блять не так, мир вокруг ощущается не как дополнительные декорации, придающие атмосферу, а как враждебная обстановка, мешающая свободному ходу мыслей. он бросает быстрый взгляд на фраера, который и в хуй не дует, а лишь картинно закатывает глаза. похоже, это ощущение ему разделить сейчас не с кем.        — да их тут всего-то.. — тихо шепчет саня, бешено крутясь вокруг себя, нерационально оценивая обстановку, выбирает себе первую жертву, но как только начинает движение к предполагаемой цели, незнакомец, все ещё буравящий взглядом застывшего на месте абдрашитова, достаёт потертый пистолет.        — не так быстро, рыжий! — у него в тоне ни капли ужаса, только бархатный равномерный азарт, — мы о тебе наслышаны, поэтому даже не дёргайся.  несколько человек из толпы вынимают оружие из ниоткуда, отчего блаженский дергается секундно, взглядом пашу находит да посмеивается тихонько. о нем наслышаны, вау.        — а что вообще, блять, происходит? — задаёт фраер тот самый вопрос, который крутился у всех неосведомлённых на языке, но озвучить в такой обстановке не решался никто.        — оу, я погляжу ты не рассказал друзьям, как наебал меня на пол дозы? — ядовито язвит так называемый барыга, ударяя в самое чувствительное место, где-то под сердцем, там, где щекочет что-то тянущее на самое дно, ударяя в принцип родства и доверия, который они все вместе обговаривали и применяли в действии, кажется, миллиарды раз. в гаражном массиве сразу воцаряется злорадствующая тишина, сжимающая волосы у самых корней, беспощадно вырывая несколько тонких прядей. всё замирает, ломая законы физики и логики. первым отмирает саша, что не удивило никого:        — подожди что? — у него недоумение плещется в глазах, андрей знает это, хотя сейчас стоит к ним всем спиной, не рискуя развернуться и встретиться со своим кошмаром лицом к лицу.        — хороший друг, да? — продолжает добивать парень, — короче так, или ты отдаёшь сейчас деньги или мы тут всех положим, будете на втором повороте собачьего кладбища гнить.  у абдрашитова страх под кожей расползается со скоростью пули, не за себя, нет, он жалеет лишь о том, что втянул в это друзей и, пожалуй, о том, что вообще родился на этот свет. он же старался защитить, но считается ли незнание защитой? видимо, не в таком контексте. его голову будто заливают кипящим свинцом, он больше не слышит ничего вокруг, не слышит, как блаженский истерично смеётся во весь голос, не слышит, как паша устало вздыхает, впервые за все время их походов ощущая что-то далекое от привычного похуизма, и не слышит, как ваня задерживает дыхание, потому что вина сжимает в тиски; ему просто хочется рухнуть на землю и перестать существовать прямо здесь и сейчас. он знает, что саня вот-вот вспылит, взорвется окончательно в своей ядерно-рыжей оболочке и направит весь гнев туда, где ему, собственно, и было место. он знает, что фраер сядет на перегретый асфальт, голову спрячет между коленок и бездумно будет стучать пальцами по ближайшей поверхности, нервничает так. единственное, что он не знает, это как поведёт себя ваня. от этого становится в разы отвратительнее. и саша взрывается. он будто за один шаг подскакивает к абдрашитову, встаёт прямо перед носом и остервенело толкает, рыча себе за спину угрожающее ‘съебись’, сейчас слишком похуй на чужую реакцию. у него тут разыгрывается нихуевая такая сцена лично глубокого предательства, андрей в чем-то соврал, что-то не договорил, а теперь они все четверо должны подохнуть из-за этого ублюдка? ну уж нет, у блаженского немного иные планы. андрей глаза ожидаемо прячет, потому что стыдно, потому что очутиться один на один с последствиями своей ошибки страшно, особенно когда эти последствия оцениваются на десятку по шкале концентрации рыжего гнева. саша ещё раз ощутимо толкает друга в плечо, да так, что тот безвольной тряпичной куклой отходит на несколько шагов назад.        — вот так ты оценил нашу дружбу? нашу жизнь? в пол дозы, андрей? — он сознательно опускается на один уровень с парнем, шепчет эти слова прямо в прикрытое шторками лицо, будучи прямолинейным, не скрывая в себе беспощадности даже к близким. напряжение с каждой секундой усиливается, беспардонно давит на нервы, ваня сглатывает враз ставшую вязкой слюну, хочет что-то сказать, но боится обратить на себя заслуженное внимание сани. чужая компания даже не дергается, их главарь только ухмыляется победно, желая подольше наблюдать сцену семейных разборок, которая вот-вот может перейти в кровавую бойню. андрей не осознаёт себя единым с друзьями сейчас. он не может сказать им правду, он не хочет этого, и этот груз так давит, так снисходительно играется на вострых рёбрах, что от нехватки кислорода понемногу начинает кружиться голова. а ведь блаженский ещё даже не начал.        — так и будешь молчать? — а вот тут уже полноценное представление, потому что у сани на губах сразу оскал, не пропитанный уже бытовым безумием, а сквозящий разочарованием и горечью, аки звезда полынь, — сука, да не нужно этого цирка, я его сам нахуй прирежу!  это пугает мгновенно, потому что рыжик такими словами разбрасываться не будет. марголдин замирает в ожидании, завороженно смотрит на то, как парень достаёт любимый, блестящий опасным металлом нож-бабочку, раскрывает его и угрожающе замахивается. ударить не успевает. успевает только вдохнуть асознательно громко, сделать несколько шагов назад, удивиться секундно и расплыться в дикой грустной улыбке. андрей направляет на него пистолет и смотрит прямо в глаза. он больше не боится.        — ты знаешь, что я бы так не поступил. ты должен мне верить. — у него голос тихий, серьёзный, все такой же ледяной, полный наигранного самообладания и плесневелой гордости. в этом и есть весь андрей. а саша громкая изворотливая противоположность, знающая его слишком хорошо.        — зачем тебе деньги? жадность? наркотики? алкоголь? — блаженский подкрадывается ближе аккуратно, совершенно расслабленно, заставляя пашу сглотнуть нервно и испуганно. да, похоже ему первый раз в жизни не плевать на окружающую его обстановку. может потому что без саши это обстановка станет окончательно отвратительной и бесполезной? все возможно. абдрашитов сверлит глазами горящий взгляд напротив, смотрит не вглубь, лишь поверхностно, смотрит не на друга, а на своё отражение в его глазах. жалкое, жалкое зрелище.. играешь в рыцаря? надеешься выиграть? сам же знаешь, что рыцари этих районов первыми полегли за воротами старых гаражей и продолжаешь намеренное самоубийство? андрей чувствует движение позади, но не оборачивается:        — я не собираюсь покупать твое доверие.        — а, ну, раз так.. — шипит сквозь плотно стиснутые зубы саша, чувствуя как каждая мышца в теле желает вырваться сжатой инерцией наружу, но пока не может позволить себе даже каплю свободы, решается лишь подойти вплотную, уперев дуло пистолета к собственному лбу, — тогда стреляй.  в резком его голосе не слышались нотки отчаяния или страха, нет, это же саня, для него рисковать жизнью — слишком заурядная тема, а поэтому он смел и пронзителен, как тот самый заточенный нож, бесполезной погремушкой сжимающийся в кулаке. новая порция адреналина простреливает сердце, как меткая стрела, выпущенная из рук какого-то припизднутого распределителя судьбы или кого-то подобного. так и до инфаркта недалеко, но парню все равно это нравится. обстановка давит, сворачивается калачиком в каплю нейтронной звезды, в тёмных глазах готовится разорваться сверхновая и непонятно, что же так упорно сдерживает эту плотину праведного гнева, рождённого в недрах арматурного вулкана. парню плевать на кого направлять агрессию, главное, чтобы человек заслуживал, а андрей заслуживает, даже сверх дозы. они оба молчат, напряжённо поджимая губы. взгляд абдрашитова едва ли меняется, остаётся все таким же туманным и непроницаемым, хотя черти внутри устраивают ритуальный макабр с фестивалем и шумными фанфарами, играются на рёбрах, как на поломанном ксилофоне и заставляют кровь внутри сворачиваться в подобие гнезда сгнивших мух. андрей думает, что дошёл до точки невозврата, что дальше пути нет, дальше только треклятый рубикон, полный серной кислоты, по капелькам оставляющей кровоточащие язвы где-то внутри. что-то в грудной клетке отрывается от ниточек-поддержек, ломается на ухабистых поворотах, и бесполезным мышечным мешком ухает куда-то под ноги. кровь застывает несмываемой грязью в голове и конечностях. он не мог так сильно проебаться, просто не мог. ваня думает, что проебались они оба, и данный выдуманному голосу в голове обет молчания стоило нарушить изначально, стоило послать андрея с его ебанной романтизацией каждого шага куда подальше, лучше сразу и прямиком нахуй, но что-то не позволяло сделать этого: то ли гордость так сильно давила горло, то ли ощущение некой интимности, общей тайны необычайно сильно грело душу, а обернулось сжигающим адовым котлом. очень мило, ваня, очень мило.        — блять, андрей.. — вздохнул он, едва сдерживая в себе гримасу отчаянья. чужая привычная холодность кажется чужеродной, неуместной, марголдина бесит это бахвальство, этот напыщенный пафос в тот момент, когда давно пора дать заднюю и признать свои ошибки, бесит эта романтизация, без который абдрашитов и шага сделать не мог, да, давай, андрюш, разнеси мозги своего друга по асфальту, собери из них сопливую ванильную цитату и запости на стенку вк с невероятно глубоким многоточием. ваня злится, но и сделать ничего не может, ему просто нужно увидеть эти тёмные глаза, понять, прочитать в них что-то, кудряш сам не осознаёт, но ему просто нужно хоть как-то соприкоснуться с другом, наладить хоть какой-нибудь контакт, понять почему и зачем, ему просто нужно увидеть и сдерживать это желание он не в силах, а оттого подкрадывается сзади незаметно. а абдрашитову лишь хуже с каждый секундой, потому что блаженский на мушке, ощутимо давит на этот блядский револьвер, который изначально хотелось бросить на землю, откинуть куда-нибудь подальше и просто зарыдать, потому что собственные устои душат огромной лапищей, не дают здравому смыслу сделать хотя бы малейшее движение в сторону единственного выхода. глаза начинают слезиться, саша не двигается, смотрит выжидающе, с привычной уверенностью, отсутствием желания жить и тривиально полыхающим азартом в глазах. шёпот вани со спины не отрезвляет, заставляет мозг напомнить самому себе, где и почему он сейчас находится, кто в этом виноват и кто из них решил проявить совершенно ненужную и бесполезную, беспочвенную смелость. марголдин мягко обхватывает его плечо, а абдрашитов дергается в порыве секундной ярости, оборачивается с дикой потерянностью в глазах, аккуратно прикрытой привычным безразличием. ваня смотрит в ответ. рождённый сгореть не утонет, андрей знает это, но ловя на себе испуганный взгляд вани, в омуте у которого только разочарование и жалость, он начинает сомневаться в правдивости этого. эти глаза изначально обещали стать его могилой.        — отойди. — размеренный голос — как ещё один гвоздик в крышку гроба, и ваня отстраняется, — я не сделаю этого, ты же знаешь меня.  а марголдин не знает, эта ситуация превращается в дежавю, остаётся противной липкой смолой на нёбе и горчит неприятно, заставляя сглотнуть нервно и громко. если дежавю это последствия наших действий в одной из параллельных вселенных, то ваня оказывается в самой хуевой из них, потому что абдрашитов отворачивается от него так же резко и выученным движением подставляет револьвер к виску. улыбается мягко, а марголдина трясёт всего от невозможности происходящего, хочется смахнуть этот страшный сон рукой, отряхнуться с неприязнью и продолжить своё конформистское существование в каком угодно виде, главное, чтобы этот гребанный суицидник был где-то рядом.         — простите меня, — на гране слышимости шепчет андрей, ловя на себе лишь округлённый взгляд саши, который может и предвидел, но не ожидал подобного поворота событий, — я много хуйни натворил, но я все равно люблю вас.  компания на фоне, про которую за непродолжительное время успели все забыть, одобрительно гудит, превращая все окружение в непроходимый белый шум, который на мозги давит похлеще смертоносного железа. абдрашитов не может заставить себя сделать это смотря ване в глаза. ваня хочет заставить себя встать под траекторию пули, потому что виноваты оба. но вот блаженский не романтик, он пустые слова не воспринимает, и не терпит такого отношения. если уж хочешь убить себя, сделай это дома, не заставляй хотя бы пашу смотреть на твой бесформенный и бесполезный мозг, распластанный аки карта выдуманного за пару секунд мира на земле. поэтому когда андрей зажмуривается, чтобы спустить курок, саня крепче сжимает уже закрытый нож в собственной руке и с размаху ударяет по чужой, надоевшей уже своим жалостливым видом морде. кровь ударяет в глотку как победный гонг, абдрашитов по инерции отлетает на несколько шагов назад, по голове словно приложили топором, словно разрубили два полушария, потому что они больше не в состоянии договориться между собой и одна часть наплевательски отбрасывает пистолет в сторону, а другая приказывает опуститься на землю. даже убить себя нормально не смог, законченный ты мудак, андрюша, никакой не рыцарь. слёзы сдерживать уже не осталось сил и они безостановочным потоком скатываются на потрескавшийся асфальт с колыбельным убаюкивающим ритмом. он не смог защитить друзей даже от самого себя. он не смог защитить друзей. он, блять, не смог. ваня подскакивает к нему, мгновенно падает прямо на колени перед парнем, беспомощно сжимающим корни волос и почти касающегося носом земли, как какой-то иудейский монах, правда без желания достигнуть дзена, вечной жизни или чего-то подобного, лишь с асознательным желанием чувствовать на себе всегда эти тёплые чужие касания, чувствовать жалеющие пальцы на собственных щеках, чувствовать молчаливую вину, щедро поделённую на двоих. их маленькая тайна больше не греет, она сгорела вместе с доверием и разлетелась пеплом по всей округе, забивая слёзные протоки и мгновенно превращаясь в звёздное желе. саня нервно ходит кругами вокруг сжавшейся в комок парочки, трясёт повреждённой рукой да прижимает уже подоспевшего пашу ближе к себе, а тот может только поддаваться этому и мелко дрожать, то ли от страха, то ли от осознания, что ему правда не похуй на все происходящее.        — завтра деньги отдадим, расходитесь. — горячо фыркает блаженский, сдерживая в себе остатки затихающей ярости, со взглядом прирожденного хищника наблюдая, как компания незнакомцев, непонятливо переглядываясь между собой расходится, после отмашки главаря. ваня глубже зарывается в чужие волосы, дышит тяжело прямо в темечко, а у андрея все устои рушатся, все личные правила горят, словно в ответ нетленным рукописям. ему страшно и больно, ему стыдно и он плачет бесшумно, только шмыгает носом. он хотел как лучше. он не понимает, где оступился. а марголдин понимает, и гладит утешительно в тех местах, где у абдрашитова раньше были крылья, а сейчас только обрезанные остатки в виде острых лопаток. вечер растягивается в горький вяжущий гудрон, скрывая от незаинтересованных личностей маленькие точки на небосводе — подарок вселенной.  может, напрасно проявил смелость?