тут в приоритете снести твою голову с плеч

      на крыше гаража тепло и по-особенному уютно. уходящее солнце благосклонно нагревает поддавшийся коррозии металл, намекая на хорошее времяпрепровождение в ближайшие выходные. внизу учтиво потрескивает костёр, смола, нагреваясь, брызгает кварковыми капельками во все стороны, ощущаясь на и без того перегретой коже не больнее укуса комара. ваня молчит уклончиво, отпивая несколько крупных глотков клинского из бутылки и передаёт ее андрею, а у того от прилипчивого стыда горло сохнет и требует к своей персоне чуткого внимания в виде хоть какой нибудь жидкости. бутыль звякает жалостливо, абдрашитов удручённо вздыхает, роняя взгляд на дырявые пласты металла и боится на друга взглянуть. револьвер они продали. не без истерик и ‘я сам могу решить свои проблемы’, но все же продали. деньги вернули. и все вроде бы встало на круги своя: солнце поднимается и опускается, шарага нагоняет экзистенциальный ужас, паше все ещё похуй, а саша все ещё ебанутый. все на своих местах, вечно и неизменно, но ощущение такое, будто в общем и неделимом организме поменяли какую-то деталь или вовсе выкинули этот бесполезную дребезжащую сталь куда подальше. стало от этого хуже или все-таки чуточку лучше: ещё непонятно, но кроме прокуренного на нервах горла, ничего не говорило об отрицательном влиянии этой небольшой истории.        — так зачем тебе деньги нужны были? — ваня задаёт этот вопрос, потому что больше не боится, потому что все самое страшное осталось где-то позади и с каждой минутой уплывает все дальше, превращаясь в бурлящий суп бархатистого заката. андрей усмехается кисло, на губах остаётся привкус собственной ущербности, но убрать его языком — дело нехитрое, намного тяжелее сейчас ответить, смотря прямо в глаза. рождённый сгореть не утонет? абдрашитов сомневается в этом в который раз.        — у сани день рождения скоро, — он мельком переводит взгляд на рыжее пятно внизу, безбожно оккупировавшего не особо недовольного пашу в своих объятьях, — забыл?  и у марголдина словно в голове что-то щёлкает, пазл собирается в единую картину, и в этот раз что-то кроме вины прошибает его грудную клетку насквозь, даже дышать становится тяжелее. он боялся за андрея, а боятся нужно было собственных сомнений, потому что сомневаться в андрее — себе дороже, и все слова про доверие — не пустой звук, но блаженскому знать об этом пока необязательно.        — я скейт ему купил, — продолжает абдрашитов нервно заламывая паучьи тонкие пальцы, — может образумится немного, энергию в другую степь направит. — и улыбается как-то печально обречённо, будто изначально осознавая насколько неудачна его затея. нет, саня, конечно, будет рад подарку, но он скорее будет на этом скейте гопоту догонять, а потом им же и пиздить, чем научится хоть каким-нибудь трюкам. ну ладно, чем черт не шутит, рыжик, в конце концов, человек малопредсказуемый. ваня нелепо мешкается, вздыхает невпопад, слоги и слова путаются на языке в непонятный склизкий комок чего-то несуразного, а во внешний мир выражаться не желают и сидят, забиваюсь между складками податливой слизистой. хочется сплюнуть их куда-нибудь, но парень может только запить их ещё одним крупным глотком пива, которое должно хоть немного помочь прийти в себя.        — теперь понял. — все же может он выдавить из себя и кивнуть совсем слабо, ощущая, как последний кусочек пазла ложится на своё место как влитой.        — спасибо. — абдрашитов улыбается в ответ искренне и как-то бездумно. они снова самые близкие люди друг другу и это греет внутри.  саня залезает на крышу с громким скрежетом и вздохами не вовремя, как обычно и выдаёт какую-то очередную безумную идею:       — может подрывать кого-нибудь начнём?  оба парня вытягиваются, как по струнке, но только андрей, все ещё чувствующий себя виноватым, может уклончиво спросить:       — ты перепил чего-то или тебя паша нахуй послал?        — да всего лишь песок, порох и селитра! — уязвлено возмущается рыжик, — можно гвоздей добавить, как поражающий элемент и готово, епта.  ваня смеётся, потому что этот юношеский максимализм у блаженского вряд ли пройдёт даже когда юность закончится.        — а нахуя?        — историю творить будем. абдрашитов глаза закатывает по привычке и с издевкой поддевает:       — историю о том, как ты свой гараж какой-то мутью расхуярил?  саня пыжится раздраженно, раздувает ноздри непременно горячим пламенным воздухом и яростно кулаки сжимает, только отвернись — тебе мгновенно прилетит в нос, благо на гараж следом, пыхтя, забирается паша, и у него над головой почти красной неоновый вывеской мигает: ‘катализатор немного припизднутых рыжиков’.        — паш, не мог бы ты сказать нашему юному пироману, что его идеи — хуйня? — вальяжно проговаривает андрей, хитро улыбаясь прямо в глаза рыжему чудовищу, который может и успокоился слегка, но идею свою в сторону не отбрасывал и спокойно лелеял ее на языке.        — сань.       — м?       — идея — хуйня.  у фраера лицо даже не меняется, что уже не удивляет, но вот блаженский взрывается разочарованием по всей поверхности, пыхтит самодовольно и спрыгивает вниз, обратно к костру. паша же расслабленно подхватывает уже полупустую бутылку, делает несколько глотков и морозится с отвращением, чувствуя, как пшеничный вкус обхватывает горло. с сашей, без преувеличений, тяжело, без него — ещё тяжелее, поэтому у парня не особо-то и имеется выбор, да и против такого расклада он открыто против ничего не имеет. он рад и такому. он рад, что ещё не оказался закопанным где-то в подворотнях, похороненным под чьим-то ржавым гаражом или повешенным в ближайшем парке, где его потом нашли бы невинные детишки, обеспеченные травмой лет на тридцать вперёд. а андрей даже счастлив, наверное. не исключено, конечно, что кто-то из них завтра окажется в больнице или сразу в морге, потому что жизнь здесь, да и в целом, изменчива, но он счастлив просто сидеть здесь и сейчас, видеть как блаженский сливается и с костром и с закатом, отгоняет прилипчивых комаров, боковым зрением наблюдать, как ваня смущенно трёт ворот олимпийки и слышать как паша выстукивает какой-то ритм по стеклянной бутылке. они движутся на дизморально-волевых, потому что по-другому не получается и не получится, этот урок ещё накрепко засядет в его голове. они все по сути своей скопление грязи и жалкости, сборище моральных уродов, компания из крови, желчи и флегмы, возвышающая себя к каким-то принципам, до которых явно не дотягивают. абдрашитов зачем-то думает об этом, понимает, что такая рефлексия ни к чему не приведёт и рыцарские наклонности так и падут в тартарары, но продолжает думать. последняя история неслабо так долбанула по макушке, по гордости, но друзья стараются не обращать на это внимания. андрей благодарен им, и они это чувствуют, слова, как обычно, излишне. фраер молча протягивает ему бутылку, да спрыгивает к костру, садится рядом с саней и бурчит что-то невнятное себе под нос, видимо, старается выйти на компромисс с уязвлённым рыжиком. а тот обижаться уже, кажется, перестал и снова липнет безбожно, пытаясь то ли пашу задушить, то ли слиться с ним воедино.        — может за добавкой сгоняем? мне мать сегодня ещё денег подогнала. — уклончиво предлагает ваня, играясь со своими кудрями под уходящим солнцем.        — погнали, эти все равно нашей пропажи ещё нескоро заметят.  им, конечно, бесполезно мечтать о чем-либо, но андрей все равно упрямо мечтает о том, чтобы этот момент никогда не заканчивался.