dépendance.

      — Что за хуйня?! — Ваня что есть силы держал за ворот свитера раскрасневшегося Хенкина.       Чувствовал, что еще немного, и проломит ему череп. А следом и всем остальным. В том числе и облокотившейся на шкаф шатенке.       — Говорю же, кретин, мы бы сообщили тебе сразу после конца свидания! — Боря почти не пытался вырваться, пусть и злился, — Блять, да отпусти ты меня наконец!       Гнев не был похож на волну. Он был самым настоящим цунами. Бушующим, беспощадным, источающим желчную мизоманию. Доходящее до рвотного рефлекса отвращение.       — Плевать на это херово свидание! Вы могли позвонить, написать, да что угодно! Твои оправдания звучат, как ржание ебучего французского осла! Я всегда буду узнавать о важном в последнюю очередь, а?! — отшвырнув в сторону друга, Кислов порывисто распахнул один из шкафчиков, доставая самокрутку.       — Тебе серьезно хватит. Положи на место. — Егор подался вперед, но был остановлен одним взглядом.       Остервенелым, бешеным, ледяным и одновременно с этим обдающим жгучим жаром.       — Байк здесь? — спросила Фима, казалось, не замечающая всей суматохи, — Уже вечереет, мне нужно к отцу.       — Бери ключи и проваливай.       Дрожащими пальцами он попытался вытащить из кармана злосчастную связку, чертыхаясь и проклиная все в этом гребанном мире.       — Блять, бери уже вместе с курткой. Только уйди отсюда. — одежда полетела в руки по-прежнему спокойной девушки.       Кивок. Накинув на себя брошенную вещь, Святова махнула на прощание Гене, непрерывно хлопающему глазами. Видимо, не отошел от кайфа. И удалилась, выходя на свежий воздух.       Видеть бывшего парня в таком состоянии было непривычно, но не удивительно. Наркотики вызывают агрессию, агрессия — желание себя подавить, подавление приводит обратно к наркотикам, замыкая круг. Ты бегаешь по периметру мнимой геометрической фигуры, возвращаясь на прежнее место. Ничего не меняется.       Мотор глухо зарычал. Транспорт отзывно дернулся, унося давно не навещавшую его персону вдаль по кривой тропе, изуродованной лихорадочно разбросанными по площади камнями.       Как бы безразлична внешне ни была Серафима, внутри разгоралось неугомонное пламя, обжигая легкие, завязывая кишки в тугой узел. Сдавливая ребра и заставляя сердце на время прекратить стук. Такой же эффект был при первом ее использовании в рационе тонкого шприца.       Сейчас она вернется домой, найдя там пьяного отца, если тот, конечно, не перешел за этот год на что повеселее, желая словить особо известное в своих кругах «хи-хи».       Море обивало прибрежные скалы, издавая дьявольское рокотание. Хотелось утопиться. Погрузиться на материальное дно, коснувшись лопатками неровной поверхности песка. Переплести пряди с водорослями, глядя на тусклое солнце сквозь пальцы.       И неважно, что сейчас середина февраля.

***

      Непрерывно шуршал телевизор, периодически перебиваемый помехами. Волосы отца тронула седина. Старик спал, едва слышно похрапывая.       Не став его будить, Святова подошла к холодильнику, доставая банку имбирного пива. Поднялась наверх, напряженно хмуря брови. Родной дом действительно ощущался родным.       Комната покрылась толстым слоем пыли.       «Пьянки важнее, не так ли, папуля?»       Телефон валялся на кровати. Давно выключенный и сильно разбитый.       — Приехала. — в дверном проеме сквозь полумрак прорезалась дебелая и высокая фигура отца, — Я рад, Серри.       — Как ты? — она обернулась, пропустив мимо ушей столь ненавистное прозвище.       — Лучше некуда. Представляешь… — он усмехнулся, садясь на перекосившуюся от старости табуретку, — я нашел работу. Помнишь Кудиновых, а?       — Училась с младшим в одном классе.       — Так вот, я у них теперь, ну, как его… — он скоро заморгал, пытаясь вспомнить нужное слово, — сторож! Точняк, именно он. В дела не лезу, стою молча. Тихо.       Губы Фимы искривились в едва заметной усмешке. Становится на путь истинный?       Конечно, нет.       — Молодец какой. — едко прохрипела, заходясь кашлем, — Выйди, от тебя за километр несет перегаром.       Мобильный зарядился быстро. Включился, заливая холодным индифферентным светом экрана все помещение. Разгоняя тени обратно по полкам и углам. Более ста сообщений и звонков со всевозможных номеров. И отсутствие переписки с Ваней. Пустота.       Мелодия вызова прервала несладостные размышления, привлекая к себе внимание. Подняв, Святова предательски поморщилась от ударившего в динамик сонмища голосов.       — Фим, слышала, ты вернулась! Заскочишь на вечеринку? Обещаю, никто не будет соблазнять тебя наркотой. — Рита безуспешно перекрикивала толпу, посмеиваясь от чьих-то прикосновений.       — Повод есть?       — Локон сегодня получил наследство от родителей. Приедешь? Мы на Завялова, семнадцать. Тут заброшенный дом, колонки и диджейский стол. Заодно повидаешься с одноклассниками.       — Что-то касательно плюсов будет?       — Ну, Фи-и-има-а, — простонала в трубку блондинка, — Пожа-а-алуйста.       — Ладно. Буду через полчаса. Жди.       — Спасибо!       Связь оборвалась.

***

      Пьяные подростки танцевали без остановки, громко смеясь и хватая друг друга то за руки, то за что-нибудь еще. Запах алкоголя крепко въелся в каменные стены, сигаретный дым куполом покрывал головы веселящихся. Серафима окинула происходящее беглым взглядом, кривясь от давления на барабанные перепонки.       Она никогда не была тусовщицей, а наследство папенькиного сыночка с ватой вместо мозгов тем более не играло роль причины празднества. Скорее, повод, чтобы снова оторваться, упороться и затеряться где-нибудь в пыльных коридорах, беседуя со своими глюками.       — А сейчас, — голос Миши, стоящего за стойкой, оглушил, — поприветствуем нашу вернувшуюся одноклассницу, решившую почтить нас своим присутствием. Фима! Ну, или просто наркоманка.       Зал взорвался хохотом и аплодисментами. Кто-то из новеньких не понимал, о чем речь, но все равно продолжал широко улыбаться. Блядские идиоты.       Подойдя ближе, Святова тут же попала в объятия нескольких девушек. Среди них ярко выделялась Рита со своими приторными малиновыми духами и обилием теней на лице. Наташа и Мира лепетали что-то о том, что ждали ее с нетерпением. Бред.       Заиграла очередная мерзотная песня. Серафима прикрыла глаза, перехватывая сигарету из рук подошедшего к компании парня, а затем спешно отошла к столику с напитками, выуживая стакан с мятно-лимонным коктейлем. Противным и до ужаса сладким.       Взгляды уже не были так яро и открыто обращены к ее персоне, так что, устало запрокинув голову, ей удалось расслабиться. Куртка Кислова отдавала болезненной дрожью в коленях. Внутри, как обычно, лежала зажигалка, так что задача с поджиганием табака облегчилась стократно.       Ноги сами повели на крыльцо, лишь только Локон и еще несколько назойливых одношкольников двинулись в ее сторону, хитро ухмыляясь. Вопросов о наркоте хотелось избежать даже больше, чем допытываний о состоянии душевном и физическом.       — Подавитесь своим дерьмом в пакетиках. — сказала сама себе, усаживаясь на потрескавшиеся ступени.       Одиночество нежно обняло за плечи, обеспечивая умиротворение и выпуская на волю тягучую истому. Знал бы Иисус, как она заебалась, давно забрал бы на небеса, поселив вместе с ангелами на одном из пушистых облаков.       Хотя, такая, как она, вероятнее попала бы в ад.       — Да оставь ты меня в покое, конченная! — на порог из хватки своей партнерши вырвался уже слишком знакомый ей человек, — Ника, я сказал съебать. Так сложно?       Озёрская обреченно потупила глаза. Спустя несколько мгновений ее фигура и вовсе поблекла в безграничном потоке сверстников.       — Не хочешь поговорить? — Кислов почти выплевывал слова, — Объяснить, не?       — Ты под наркотой, Ваня. — Святова, сухо усмехнувшись, констатировала факт, прикрывая глаза и делая еще одну долгую затяжку.       — Не делай вид, что тебя ничего не волнует, блять. Я уже охренеть как заебался от твоего молчания и исчезновений. Долго будешь изображать идиотку?       — Столько, сколько нужно. Говори, что хотел, и иди развлекаться.       Больно. До жгучей обиды, до желчи, скопившейся в горле и до сбитого дыхания. Они не видели, не слышали и не говорили друг с другом больше года. А до этого не видела, не слышала и не говорила она одна.       Чувства — не лучшие друзья наркоманов. Хорошие, плохие — любые чувства.       — Развлекаться? Я охуеть как наразвлекался тут, пока ты гнила в своей больничке. Моя жизнь вообще очень похожа на сплошное развлечение с тех пор, как ты кинула меня, променяв на шприц с какой-то дрянью.       Он не задавал вопросов. Не пытался ничего узнать. Ему нужно было выпустить пар, покричать в вакуум ее сознания, высказав все накопившееся за долгих полтора года. Это все, чего он сейчас хотел. И для Серафимы это было очевиднее, чем для него самого.       — Можешь развлекаться дальше. — как бы ни старалась голос дрогнул вместе с кончиками пальцев.       — Какого хрена, Фима? Какого, мать его, хрена ты так поступила? Не сказала ни слова, написала ебучее сообщение, даже не попав по клавишам. Ты, блять, разрушила мою жизнь. Ты была для меня самым важным человеком. Я любил тебя, сука, больше всего на свете. А теперь я ненавижу, ненавижу тебя, блять! Ты хоть раз задумывалась о том, каково было мне? — он перевел дыхание, а затем хрипло добавил, — Скажи, оно того стоило?       Святова закрыла глаза, проваливаясь в самый омут собственных мыслей. Всего несколько фраз ошпарили ее, будто кипятком. Она действительно уничтожила его жизнь. Сделала это, даже не задумавшись. И вот он здесь, тяжело дыша, смотрит прямо в ее лицо, упрямо пытаясь понять. Даже сквозь толстую пелену пестрых пятен перед глазами.       Стоило ли оно того?       Ни разу, блять, не стоило.                   Она не принимает наркотики. Она и есть наркотик.