Разговор о чистокровности.

В следующие дни они избегали длительных разговоров: Гермиона боялась задеть, а Люциус злился на себя за откровенность. Ему была неприятна мысль, что девушка подумает, что он пытался оправдаться. Ему было противно от себя, от всего что было, но меньшее что он хотел — жалости от таких как она. Он соблюдал привычный порядок жизни, старался не обращать внимание на гостью, но и не прогонял. Наоборот находил что-то успокаивающее в том, что полупустой Мэнор стал более живым. Малфой показал ей библиотеку и выделил несколько книг, отдельно заслуживающих внимания и неоднократно наблюдал, что она действительно читает их, прислушиваясь к его выбору. Однажды за ужином она обронила, что чувствует себя неуютно, упрашивая домовиков дать ей одежду Нарциссы. Малфой изящно изогнул бровь и не сдерживаясь ухмыльнулся: — Теперь вы свободный эльф, мисс Грейнджер. Она еле удержалась, чтобы не бросить в него что-нибудь. Но сдержалась, что Малфой естественно заметил, и судя по довольному настроению до конца вечера, приписал себе безоговорочную победу. Однако утром он встретил ее в коридоре и предложил следовать за собой. Они прошли в гардеробную комнату миссис Малфой, где Люциус широким жестом предложил Гермионе выбрать то, что ей интересно, а остальное приказать домовикам упаковать. — Я давно хотел все разобрать и не против вашего участия в этом, но почему вам просто не перенести свои вещи? Гермиона нахмурилась. — Потому что я просто гостья, а не жилец этого дома. Будет странно принести сюда что-то свое. Малфой посмотрел на нее с непроницаемым лицом, было непонятно как он воспринял ее ответ. — Оставлю вас. Когда он вышел, Гермиона расположилась в кресле и обняла себя за плечи. Неопределенность этих взаимоотношений стала давить на нервы. В самом деле, кто она в этом доме, что она вообще здесь делает. По началу она списывала все на интерес, потом ей просто стало спокойно находиться в обществе Малфоя. Не смотря на явные и не очень упреки, колкости и разногласия, она ощущала себя в безопасности. Словно здесь единственное место, где она может быть собой. Быть собой — не ждать от себя чего-то, не оправдываться, а гордо надеть корону со своим прозвищем, и уважать себя? Она неуверенно распробовала слово “уважение”. Уважать себя, признавать себя, свое происхождение и ценить, принимать. В груди разлилось что-то приятное и глубокое. Это чувство родило в ней уверенность — она методично принялась разбирать вещи, через время несколько домовиков вызвались ей помочь. Когда они закончили, у нее появилось несколько любимых нарядов. На ужин она выбрала корсет и приталенное платье, аккуратные маленькие серьги, наверняка жутко дорогие и имеющие немеренную семейную ценность, как она подумала про себя. В столовой ее поклоном поприветствовал домовик и объявил, что мистер Малфой задерживается, и сегодня девушка будет одна. Гермиона кивнула, и села за длинный стол одна. В окружении свечей, горящего камина, изящных серебряных приборов и невероятных блюд, она подумала, что за время проведенное с Малфоем, стало вести себя иначе. Он влиял на нее, с ним хотелось быть изящнее, увереннее, с ним хотелось наряжаться, ей стало интересно как это — быть потомком древней фамилии, новый мир был недосягаемо сладким и манящим, она могла коснуться благ этого мира не подвергаясь оборотной стороны в виде отсутствия права выбора и сурового, жесткого воспитания. Гермиона пересела к камину, когда поняла, что нет смысла ждать Люциуса за столом. Сперва начала читать, но очень быстро равномерное потрескивание огня в камине убаюкало девушку, и она задремала. Проснулась, когда сквозь остатки сна услышала шаги возле себя. Медленно и даже ленно она открыла глаза и поняла, что Малфой стоит рядом, задумчиво разглядывая ее. Она сместилась и запрокинула голову, глядя ему в глаза снизу вверх, от этого жеста ее шея и ключицы обнажились. Он протянул руку и провел рукой по ее щеке, на что Гермиона доверчиво прижалась в ответ и нерешительно, тихо спросила: — Почему я здесь? — Потому что мне это доставляет удовольствие. От неожиданной откровенности ее щеки вспыхнули, и Гермиона закусила губы, чтобы не улыбнуться. Но затем он добавил. — Хотя я не понимаю чем вы так привлекательны мне, я привык считать иначе. Она мгновенно нахмурилась, увернулась от его руки и развернулась в кресле, вставь на него коленями. — И что же во мне не удовлетворяет вас, мистер Малфой? — Признав свое влечение, я предам все свои ценности. Все, за что боролся и все из-за чего потерял себя. Я не могу так с собой поступить. — Ценности о которых вы говорите, это клеймо, которое нам досталось? — она указала на шрам оставленный стараниями Лестрейндж, а затем коснулась его предплечья, где под рубашкой пряталась метка. — Ваши ценности точно ваши? Он сделал шаг вперед и сжал руку на ее горле, не сдавливая, но демонстрируя силу. Она не отстранилась и казалось не испытала никакого напряжения или страха, наоборот упрямо смотрела на него, вздернув подбородок. Его рука скользнула выше, сжав ее челюсть, на что Гермиона приоткрыла губы, шумно выдохнула и оскалилась: — Мы равны, ясно? — она делала акцент на каждом слове, – Ты хранитель величайшей древней магии, но только сотрудничая с такими как мы, у тебя есть шанс ее сохранить. Я тебе не враг, как и ты мне. В ней было столько ярости и силы, столько желания и страсти. Он подхватил ее одной рукой под бедра, а другой за плечи, взяв на руки. Хотелось придушить и прижать к себе от желания, Малфой не мог понять что им двигало больше, но Гермиона уже обвила его плечи рукой и прижалась своими губами к его, не оставляя выбора и возможности задуматься над тем, что делает. Оставалось только переместиться в спальню, чтобы продолжить их глубокий разговор там. Едве оказавшись в кровати, Гермиона взмахнула палочкой, оставшись абсолютно нагой перед ним. — Я сделала выбор, и могу себе в нем признаться. Что решил ты? Повторив ее заклинание, он избавился и от своей одежды, склонился к ней и угрожающе низко ответил: — Я решил показать вам ваше место. Она игриво коснулась его груди, нежно перебирая пальчиками спустилась к сердцу и мурлыкнула: — Признайтесь, что здесь. Вместо ответа он вошел в нее и с глухим стоном выдохнул: — Грязно.. — но прервался, ощутив острые ногти в своем бедре. — Больше не смейте называть меня так. Он зарычал, зажал ее рот широкой ладонью, и поклялся за эту ночь показать ей все. Их секс был похож на войну: он стремился управлять и властвовать, она в ответ ухмылялась и делала больше, глубже, ярче. Он вгонял в ее рот член, удерживая за волосы, она расцарапывала его грудь, с громким и влажным стоном показывая свое удовольствие. Он насаживал ее сверху, она ловила его руки, мешая управлять собой и тягостно нежно двигала бедрами. Они признавали силу друг друга, но не желая отдавать власть, боролись в искусстве доставлять удовольствие. Мэнор пропитался сексом, и остыл только к рассвету. Нежное солнцо укрыло этих двоих своими лучами и подсчитало ничью в этой войне — победили оба.