Неприятность

— Десять лет назад —

Они впервые встречаются в совершенно неподходящее время. Хотя, с другой стороны, когда в слишком драматичной жизни Эндрю вообще было то самое подходящее время. Эндрю пятнадцать и его самый страшный кошмар длится уже целый год, кажется, только набирая обороты. В особо мрачные дни Эндрю даже малодушно думает, что его спасет только смерть, но подобной роскоши он, увы, конечно же никак не может себе позволить. Эндрю пятнадцать, когда Аарон впервые приводит друга к ним домой. Это настолько странно для довольно нелюдимого близнеца. Да и, что уж греха таить, скверный характер они явно унаследовали один на двоих, что так же не способствовало появлению в их жизнях друзей. А Эндрю настолько гиперопекающий параноик с самого детства, с их-то дерьмовой семьей, к тому же ещё и весьма ревнивый собственник, — хоть Аарону и необязательно об этом знать, — что, конечно же, только услышав совсем негромкие голоса внизу в прихожей, а потом аккуратные шаги вверх по лестнице, он просто не мог остаться в стороне. Эндрю умеет двигаться бесшумно, а петли двери его комнаты всегда надежно смазаны, поэтому ему достаточно едва приоткрыть щелку, чтобы лестница и комната брата, расположенная прямо напротив его, открылись перед ним, как на ладони. Проходит всего лишь пару секунд, когда нарушитель их негласного правила — школа без друзей и никаких посторонних в доме, наконец-то появляется в его поле зрения. И у Эндрю буквально тут же перехватывает дыхание. Потому что этот незнакомый ему мальчик не просто красив — его слишком притягательно-яркая внешность кажется вовсе абсолютно неземной, как будто перед ним какой-то мираж, потому что этих медно-рыжих прядей и настолько кристально-голубых глаз просто не может существовать в реальности. Эндрю замирает, пораженный на одно слишком долгое мгновение, чувствуя, как предательски теплеют его щеки. А ведь до этого самого момента он даже не знал, что ему могут так нравиться мальчики и вот судьба решила ударить его этим внезапным открытием со всего размаха прямо в лицо — этим вихрем мягких черт и пронзительно-ледяных глаз. К тому же этот мальчик явно не так прост, как могло бы показаться любому человеку, завороженному подобной красотой, ведь чужие глаза почти сразу же безошибочно находят слежку, резко встречаясь с наблюдающих взглядом. А ведь Эндрю уверен, что он спрятался достаточно надежно, потому что Аарон определенно точно ничего не заметил, беспечно болтая, кажется, об учебе, пока возился со своей дверью, отпирая её ключом — в то время подобные меры для них были просто необходимы. Но мальчик не сказал абсолютно ничего на этот счет, как и не удивился тому, что обнаружил внимательный взгляд другого близнеца на себе, — явно уже зная, что у Аарона есть копия, — лишь приподнял выжидающе бровь. А когда, конечно же, не услышал ничего в ответ, собрался уже сам открыть свой, кажется, совершенно бестактный рот. Но Эндрю решительно не позволил этому произойти, так же бесшумно прикрывая дверь, как и открыл её всего лишь минуту назад. Руки настолько дрожали, что сначала Миньярд подумал, что она сейчас закроется с оглушительным стуком, вторя суматошному биению его растревоженного сердца. Но годы практики в том, чтобы быть всегда максимально бесшумным, не позволили Аарону узнать об их, — Эндрю очень надеется на это, теперь общем маленьком секрете, — иначе брат определенно будет выносить ему мозг ближайшие пару часов после ухода гостя. Но нет, уже за ужином, Эндрю убедился в том, что нового друга Аарона не только сложно удивить, но он также явно не склонен лишний раз раскрывать чужие, даже такие незначительные, секреты. И Миньярд нагло солгал бы самому себе, если бы сказал, что его это не заинтриговало. Ужасно опрометчивое в его положении чувство, о котором он, конечно же, обязательно пожалеет, но росток заинтересованности уже был посеян. И пока Эндрю был не готов так просто расстаться с мыслями о столь необычном мальчике, в котором внешность определенно оказалась не самой важной деталью, а лишь подчеркивала его слишком опасную притягательность. Но, впрочем, этот мальчик оставался для него незнакомцем совсем недолго. Ведь в этот вечер за ужином Эндрю наконец-то действительно слушал, совершенно неуместную в гробовой тишине кухни, болтовню Аарона, который, кажется, всё ещё не терял надежды достучаться до их совершенно безучастной матери, для которой наркотики всегда были и будут важнее собственных детей. Но отчаянно любящему ребенку невозможно это объяснить. Поэтому Эндрю, разочаровавшийся в мире и собственной матери слишком рано, бросил эти бесполезные попытки, — заставляющие их только, до срывающегося на хрип голоса, кричать друг на друга, — ещё в детстве, теперь лишь стараясь всячески оберегать брата от ещё больших страданий. Так Эндрю узнал, что этот мальчик перевелся к ним совсем недавно, его зовут Нил Джостен и он их ровесник. А не пересекался с ним Эндрю раньше, потому что, в отличии от Аарона, в принципе был не склонен обращать внимание на окружающих его людей, — к тому же иногда отсиживаясь дома в особо тяжелые дни, которых становилось всё больше и больше в последнее время, — поэтому, конечно же, нового школьника он ещё просто не успел заметить. А привел к ним домой Аарон его, потому что у них совместный проект по биологии, который, как прилежные ученики, они решили сразу же начать делать. И теперь раз в неделю этот Нил Джостен будет находиться от Эндрю на расстоянии всего лишь пары метров — в комнате Аарона. Без возможности это предотвратить, потому что к себе домой он категорически отказался приглашать, сказав что-то о строгих родителях, которые не любят гостей. Как же им повезло, что Тильде на это было совершенно плевать, попеременно пропадающей: то сутками на работе, пахая больше не для их общего благополучия, а скорее для очередной дозы, то находящейся в абсолютном наркотическом беспамятстве. Но Аарон, скорее всего, не согласился бы с подобным утверждением, всё ещё не теряя надежду. Которой в этом доме не было примерно никогда. И Эндрю, уже ночью лежа на кровати в своей надежно запертой комнате, хотел бы убедить себя, что подобная перспектива его совершенно не устраивает, что любые чувства для него под категорическим запретом. Но проблема в том, что он давно уже взял за правило не лгать хотя бы самому себе. И он прекрасно знал, что уже завтра в школе будет выискивать медно-рыжую макушку, — которая, он уверен, будет сразу же выделяться из толпы, — чтобы хотя бы издалека помечтать о том, что у него хоть раз может быть что-то, что он искренне возжелал с самого первого взгляда. Эндрю уже тогда знал, что любым его мечтам никогда не суждено сбыться.