Неприятность

Эндрю так ничего и не отвечает. А Нил, кажется, то ли действительно верно понимает чужое молчание, то ли, возможно, просто забывает о пьяном разговоре, сразу же после своего пробуждения на следующее утро. И пару дней их снова окружает комфортная тишина, которая почти заставляет Эндрю расслабиться, что на самом деле довольно чуждое для него ощущение в присутствии постороннего человека. Но каким-то образом Джостен совсем не провоцирует бурю внутри него, на что, к сожалению, способно прискорбно малое количество людей в его жизни. Но любое затишье, Эндрю знает по своему личному опыту, никогда не предвещает ничего хорошего. Поэтому, когда во вторник Нил возвращается в их сейчас общий дом сам не свой, Эндрю почти не удивляется. Не удивляется и старательно игнорирует механические движения и отсутствующий взгляд Джостена весь вечер. Ведь по сути они всё ещё чужие друг для друга. А сам Нил по-прежнему тих и неприметен, не доставляя Эндрю ни малейшего дискомфорта. Поэтому у Миньярда нет совершенно никакого повода беспокоиться о чужом психологическом состоянии. И Эндрю действительно не беспокоится, потому что не просто не желает лезть в чужие дела, но и в принципе не склонен оказывать эмоциональную поддержку. Он, честно говоря, вообще не уверен, что в нем присутствует подобный навык. Возможно, тяжелое детство убило в нем не только всё самое светлое, доброе и человечное, но и так же способность чувствовать и сопереживать. Но чужое состояние жужжит рядом, как надоедливая муха, зудит, как свежий комариный укус. И почему-то напоминает Эндрю о своих собственных демонах. То, как Нил надел самую мешковатую и удобную одежду, то, как он постоянно держит себя за предплечья, явно в попытке обнять, и неосознанно трет то губы, то запястья. И последней каплей становится то, как он во время, уже ставшего невольной традицией, совместного просмотра телевизора перед сном снова и снова прикасается к своей шее, как будто стараясь стереть чужой неприятный след со своей кожи. Эндрю понимает, что такой человек, как Нил, который действительно стремится быть максимально незаметным вне комфортного для него круга общения, — и, скорее всего, является по своей натуре довольно закрытой личностью, старательно демонстрирующей обратное на публике, — просто не может сказать о своих проблемах и попросить помощи. Но то, как реагирует его тело, отказываясь подчиняться всегда главенствующему разуму, кричит о том, что случилось что-то серьезное. Что-то что Эндрю, к сожалению, кажется, может понять и принять, как никто другой. Поэтому Эндрю сознательно нарушает тишину между ними, как бы Нил явно не хотел обратного: — Говори. — А? — Нил кажется искренне удивленным, когда отрывает свой, всё равно ничего не видящий, взгляд от экрана телевизора. То ли поражаясь, что Эндрю смог заметить его состояние, то ли что он решил заострить на этом своё внимание и разорвать пузырь недосказанности между ними. И действительно осознанно, впервые за весь этот вечер, смотрит прямо на Эндрю своими невозможными широко распахнутыми глазами. — Мы оба знаем, что что-то случилось, и твоя молчаливая истерика чертовски мешает мне сосредоточиться на действительно важных вещах. Эндрю прекрасно осознает, что просмотр скучнейшего, знакомого уже до мельчайших деталей, кулинарного шоу — никак нельзя назвать важными делами, но, уповая на прошлую проницательность Нила, Эндрю почти уверен, что Джостен прекрасно умеет читать между строк. И действительно после ещё пары минут ожидания и раздражающего ерзанья, как будто Нил до последней секунды сомневается стоит ли открывать свой рот или лучше просто уйти в безопасность своей временной комнаты, убежав от чего-то, что никак не дает ему покоя, он сдается. И за этим довольно странно наблюдать, ведь Джостен ни в коем случае не трус. Эндрю не однократно наблюдал за тем, как он буквально был готов вцепиться в глотку любому, кто хотя бы одно лишнее слово скажет в сторону близких ему людей. Ах, возможно, дело в том, что самого себя Нил готов защищать не столь рьяно, как тех, кто ему дорог. Что ж Эндрю это более чем знакомо. — Я расстался с парнем. Начало уже заставляет Эндрю почти приподнять бровь в удивлении. Потому что во-первых Джостен всё время, пока жил у него, совершенно точно не выглядел тошнотворно влюбленным, во-вторых до этого самого момента Эндрю даже не подозревал, что Нилу нравятся парни, потому что в школе и университете он встречался только с девушками, в-третьих вряд ли кто-то будет себя так вести только из-за простого расставания. Здесь явно есть что-то ещё, поэтому Эндрю продолжает выжидательно смотреть и молчать. Что заставляет Нила, явно нервно, ещё сильнее заерзать и, отведя взгляд куда-то правее головы Эндрю, продолжить, наконец-то переходя к сути. — У меня проблемы с моей сексуальностью, — Джостен крепко сжимает, натянутый до самых кончиков пальцев, свитер в кулаках и на секунду опять смотрит на Эндрю, тут же снова отводя взгляд, будто проверяя его реакцию. Но Миньярд прекрасно знает, что он там ничего не сможет увидеть, потому что контроль эмоций — это первое, чему учатся такие, как он, ещё в раннем детстве. — И в этот раз всё шло действительно хорошо, — по тому как при этом шумно Нил сглатывает, Эндрю понимает, что он врет, возможно даже самому себе. — Мне даже казалось, что вот ещё совсем немного и я буду готов перейти к следующему шагу, а потом… Плечи Нила напрягаются и Эндрю больше не сомневается в том, что он правильно прочитал все знаки. Обжигающая ярость мгновенно поднимается к его горлу, на секунду затмевая рассудок. — Он решил надавить, — с холодной сталью в голосе, заканчивает Эндрю. И по тому, как застывает Нил и вновь возвращает взгляд на него, в котором захлебываются ещё не пережитые воспоминания, Эндрю понимает, что попал в точку. — Он… Я… — Джостен явно срочно пытается придумать оправдание, даже скорее для самого себя. И это приводит Эндрю в ещё больше бешенство, потому что такой сильный человек, как Нил, ни секунды не должен сомневаться в том, что это было насилие. — Он на самом деле не сделал ничего такого, — наконец выдавливает из себя Нил, пытаясь как-то защитить своё сознание от жестокой реальности. Эндрю хочется возразить, жестко припечатать, что «даже лишнее движение пальцев, без явного согласия — это уже повод лишиться руки». Но он уважает чужое желание высказаться, возможную попытку расставить всё по полочкам, поэтому замолкает, давая понять, что он готов слушать. — Мы встречались уже месяц. И да, я был пока не готов познакомить его со своей семьей. Но мы встречались уже месяц. И его желание хотя бы поцеловать меня — это нормально. Мы встречались уже месяц, и это я… Джостена явно заклинило на этих числах и том когда и что нормально или ненормально делать в отношениях. И у Эндрю появляется неконтролируемое желание открутить башку каждому, кто вбил Нилу в голову, что он должен что-то делать даже тогда, когда он явно этого не хочет. Такие слова заставляют Эндрю снова пересмотреть своё решение об отказе ношения полного комплекта своих любимых ножей. Но Нил продолжает лепетать оправдания, — хотя в любом другом случае, Эндрю уверен, Джостен просто-напросто избил бы мудака, — но эта ситуация почему-то заставляет его искать проблему там, где её совершенно точно нет — в себе. — Он просто хотел меня поцеловать, и я уже так долго тянул с этим. И все мои прошлые отношения тоже так же заканчивались, почти не начавшись. Возможно, мне стоило просто проявить чуть больше терпения, подождать ещё пару секунд и мне бы понравилось. Эндрю всё же поднимает удивленно бровь, потому что если уж кому-то и стоило проявить больше терпения и понимания, сколько бы не прошло времени, так это точно не Нилу. — Он удерживал тебя за запястья, — констатирует явный факт Миньярд, вспоминая, как Нил постоянно дотрагивался до своих рук, даже сейчас. Нил вздрагивает и опускает взгляд вниз, смотря на упомянутые запястья и постепенно теряя свой пыл. — Он да, — признает Джостен. — Он не хотел отпускать, пытался поцеловать меня ещё и в шею и тогда… — Ты его ударил. — И тогда я его ударил, — на самом деле не раскаиваясь, хмыкает Нил. — И мы расстались. И Эндрю правда ненавидит себя за те слова, которые он собирается произнести дальше. Он хотел бы промолчать, но что-то внутри него не может, что-то требует сказать то, что является чистейшей, как бы кто не пытался убедить Нила в обратном, правдой. — Ты ни в чем из этого не виноват, и те, кто убеждают тебя в обратном — просто мудаки. А все эти люди, которые когда-либо принуждали тебя к чему-то, не дождавшись твоего согласия — настоящие ублюдки. В тебе и твоем нежелании нет никакой проблемы и это чушь собачья, что ты должен по какому-то, установленному не пойми кем графику, хотеть делать то, чего ты не хочешь. Ты в праве двигаться в том темпе, который нужен именно тебе, и не жертвовать собой ради тех, кто этого не понимает и даже не хочет понять. Эндрю кажется, что он ещё никогда не говорил так много, но гнев кипит в нем, и он никак не может его остановить, желая что-нибудь сломать или кого-нибудь. Все эти люди, которые только берут и берут, как будто ты всего лишь их законная вещь, а не такой же живой, дышащий человек, со своими чувствами и желаниями. Имеющий право отказать и быть услышанным, имеющий право полностью распоряжаться своим телом, как чем-то неприкосновенным и недоступным без твоего абсолютного согласия. Гнев застилает Эндрю глаза и он не сразу замечает, что Нил уже давно смотрит прямо на него. И в его взгляде есть что-то такое, что Эндрю очень и очень не нравится. Нил смотрит так, как будто никто и никогда до Эндрю ему этого не говорил. Смотрит так, как будто чужая поддержка и понимание значат для него слишком много. Смотрит своими невозможными, всё ещё чертовски яркими, ничуть не потускневшими за столько лет, и нереально красивыми кристально-голубыми глазами так, как будто слова Эндрю для него действительно не пустой звук. Как будто сам Эндрю для него целая непостижимая вселенная, которую он хочет открыть, бережно разобрать, исследуя и запоминая каждый уголок и маленькую трещинку, а потом собрать обратно и надежно спрятать в самом укромном и безопасном месте. Яростно охраняя от чужих желающих получить то, что им не принадлежит, беспощадных рук. Чужого взгляда внезапно становится слишком много. Эндрю абсолютно точно не стоит подобного внимания. Не стоит этих внимательных глаз и бережных рук. Всего этого становится слишком много, и Эндрю не выдерживает. Он просто поднимается с дивана, ничего не говоря, и провернув два раза, никогда не подводивший его, ключ, надеется, что хлипкая дверь сможет спасти его от опасных мыслей и волнами накатывающих эмоций, которые причиняют почти физическую боль. Эндрю прячется в этих четырех стенах небольшой комнаты. Но спрятать свой разум совсем не так же просто, как и тело. И он знает, что эти глаза, эти переполненные эмоциями глаза — он ещё не скоро сможет забыть. Если слишком идеальная память вообще позволит ему подобную роскошь. Возможно, до конца жизни так и преследуя пронзительной голубизной упущенных возможностей и желаний.