Неприятность

Эндрю начинает игнорировать Аарона уже после второго звонка. Тогда как Ники не отвечает даже на первый. Он понимает, что Аарон определенно что-то знает об их резком «разрыве» с Нилом, — эти двое всё ещё лучшие друзья, — и не испытывает ни малейшего желания слушать очередные нотации от своего близнеца. И, если даже Ники пока что не в курсе, то его всегда слишком бурная энергия — сделала бы всё только хуже. Эндрю знал, что его кузен на самом деле умеет слушать, когда это необходимо. Но нет, сейчас просто нет. К тому же Аарон порой действительно слишком много на себя берет, — по сути, даже не зная всей правды, — и это не может не раздражать. Особенно, когда Эндрю и так взвинчен до предела — за последние пару дней питаясь скорее сигаретным дымом, чем реальной пищей. Давненько Эндрю так много не курил. Но сейчас это единственный способ хоть как-то успокоиться и вернуть себе холодный рассудок. Который так легко пошатнулся из-за всего лишь одного взгляда этих невозможно-голубых глаз и тех самых губ, которые никогда не должны были оказаться в сантиметре от его собственных. Всего лишь одно непреднамеренное движение и Эндрю наконец-то смог бы ощутить их пленительную мягкость. Но в их отношениях — длинную в целую вечность молчаливо прожитых лет — было так много «нет» и «нельзя», что Эндрю никак не мог себе это позволить. Он не хотел получить этот поцелуй вот так. Он был вообще не уверен, что действительно хотел этого интимного прикосновения, которое изменило бы абсолютно всё между ними. Стремительно перевернув его и так слишком шаткий, но старательно склеенный и обмотанный ещё и скотчем, для большей надежности, мир. Мир, который мог разрушиться от дуновения любого слишком сильного ветерка. Тогда как Нил был и вовсе цунами. Возможно, Эндрю сейчас ответил бы на звонок Би. Но Бетси слишком хорошо его знала — похоже, используя какую-то свою психологическую магию, — и даже не думала звонить. И это было к лучшему. Эндрю хотел побыть один и, если даже внезапная тишина, — не та, которая была у них с Нилом на протяжении почти трех недель, — когда ты точно знаешь, что один дома, понемногу съедала его изнутри. То он совершенно не обязан ни с кем этим делиться. Как же глупо так быстро привыкнуть к чьему-то присутствию. Он никогда не нуждался в наркоманке матери. Не моргнул и глазом, — да, после долгих лет терапии, но всё же, — когда Аарон переехал из их общей квартиры к Кейтлин. Оставив свою часть, когда-то поделенной на две, комнаты пустовать. А отца он и вовсе никогда не знал. Но резкое отсутствие Нила ощущалось, как та самая гнетущая тишина, когда просто хочется сбежать. Куда угодно, лишь бы не чувствовать этой внезапной ужасающей пустоты — почему-то теперь слишком большой для него одного квартиры. Эндрю никогда не убегал. Он мог драться, игнорировать, говорить себе, что «ему это не нужно». Но никогда не убегать. Эндрю не был ни беглецом, ни трусом. А сам Нил был для него просто временным неудобством. Которое нужно пережить, пережить и забыть. Он не должен был привыкать: к их комфортному молчанию, ночным посиделкам, когда они просто учились заново дышать, совместным просмотрам глупых шоу по телевизору и постоянной раздражающей болтовне Джостена. Его идиотским шуткам и попыткам приготовить ужин для них двоих. В принципе не то чтобы это было новостью, Эндрю ещё тогда — с самого первого взгляда — понял, что Нил один из немногих людей, кто действительно сможет его понять. Но. Так много «но». Поэтому Эндрю так и сделает. Он забудет. Он всегда справлялся с подавлением своих желаний, чувств и эмоций на высший балл. С этим не должно возникнуть никаких проблем. А пока он тушит последнюю сигарету из пачки о пепельницу и поднимается с подоконника, потому что всего лишь через три часа должна приехать Рене. И, как бы сейчас Эндрю не хотелось просидеть в своей квартире, как минимум, ещё неделю, он никогда не нарушает своих же обещаний.

***

Дорога до аэропорта занимает примерно часа два на машине. И для кого-то это было бы слишком долго, — вот так сидеть в удушающе маленьком пространстве, — но Эндрю поездки всегда успокаивали и расслабляли. Поэтому Миньярд любил водить — это было одновременное ощущение и контроля, и свободы. И он крайне редко соглашался оказаться на пассажирском сидении. Не то чтобы не доверяя, но всё же ощущение надежного руля под пальцами и мощного мотора отзывающегося на малейшее нажатие педалей — было той стабильной крупицей его жизни, которую ни в коем случае не хотелось отдавать кому-то другому. Поэтому Эндрю даже не сомневался, когда предложил Рене её встретить. Впрочем, как и всегда. Надеясь, что километры дороги, где ты всего лишь один из множества безликих водителей, и лишь свист ветра в ушах из, как всегда, открытого настежь — не по погоде — окна заполнят все твои мысли. Позволяя не думать и одновременно с этим упорядочить сумбур в голове. Они уже давно выбрали место, где Рене должна его ждать после приезда, поэтому Эндрю находит её без каких-либо проблем. И Рене — это то, что ему и правда сейчас нужно. Эндрю с облегчением понимает это сразу же. Ведь ей хватает всего лишь одного взгляда на сжатые челюсти и отсутствующий взгляд, чтобы она не задала ни одного вопроса из разряда «как дела» и «что случилось». Эндрю действительно ценил их молчаливое понимание друг друга. Когда не нужно притворяться, что «всё хорошо», при этом не получая кучу бесполезных слов и реакций, которые якобы должны тебе помочь и поддержать. Они сразу же едут в тот самый ресторан, потому что Рене проголодалась после долго перелета, а Эндрю в любом случае не мешало бы немного пищи в его пустом желудке. И хватает всего лишь одного мимолетного взгляда в её сторону, — когда они останавливаются на красный сигнал светофора, — чтобы Рене начала рассказывать о своих последних новостях. Он больше не смотрит на пассажирское сиденье, зная, что Рене не нужна от него никакая дополнительная реакция, чтобы понимать, что Эндрю внимательно слушает. Её новости, как и знакомый голос на фоне — успокаивают. У Рене всё хорошо: последний волонтерский проект успешен, её собака — прелестная девочка кавалер-кинг-чарльз-спаниель — здорова и счастлива провести эту неделю у «бабушки» вместе с её джек-рассел-терьером. Рене дочитывает последнюю книгу любимого цикла и совсем недавно познакомилась с интересным человеком на одном из многочисленных мероприятий, который или которая, — Рене так и не уточнила, — возможно, пригласит её на свидание в ближайшее время. Но пока они всё ещё на этапе каждодневных переписок в мессенджере. Ресторанчик небольшой, но и не маленький. Они никогда не были любителями помпезных заведений, при этом по достоинству оценивая места, где и цена, и качество — радуют глаз и кошелек. Слышать о том, как у Рене всё хорошо — настолько комфортно и безопасно, как будто Эндрю вновь вернули в знакомую среду после того, как он — так долго — безжалостно трепыхался на суши, не имея возможности сделать вдох. Что, когда им приносят ещё пышущую жаром пасту, Эндрю сам отвечает на непроизнесенный вопрос: — Нил почти меня поцеловал. Рене прекращает есть, но, к счастью, всячески старается скрыть своё чрезмерное удивление, выжидая пару секунд, дабы её голос прозвучал максимально нейтрально: — А ты этого не хотел? Её вопрос осторожен и, с любым другим человеком Эндрю бы сразу же замкнулся, восприняв подобный тон так, как будто «с ним разговаривают, как с сумасшедшим», но глаза Рене спокойны. Они абсолютно кристально безмятежны и Эндрю знает, что ей действительно просто интересно. Даже не столько, чтобы засунуть свой нос в чужие дела, а чтобы правда попытаться во всем разобраться. — Нет, — Эндрю наконец-то долго выдыхает всё скопившееся напряжение и утыкается взглядом в тарелку, начиная накручивать макароны на вилку, чтобы просто чем-то занять свои руки. — Я не вижу смысла начинать то, что ничем хорошим не закончится. Он вхож в мою семью и лучше оставить всё, как есть, чем потом… Рене не знает всей истории. Она, как и все в его окружении, знает только обрывочные куски информации — те самые, которые Эндрю позволил кому-либо узнать. Не знает даже Бетси. Эндрю так и не рассказал ей о том судьбоносном разговоре на заднем дворе его дома, в, казалось бы, безопасной темноте и тишине ночи. — И это единственная причина? — Рене… — в голосе Эндрю проскальзывает легкое предупреждение. Но Рене тоже не так проста, чтобы тут же испугаться. Особенно, когда Эндрю сам поднял эту тему. Поэтому она лишь убирает выбившуюся прядь волос за ухо и продолжает, когда Эндрю вынужден опять на неё посмотреть. — Я просто хочу сказать, что, мне кажется, ты слишком сильно пытаешься оценить это с рациональной точки зрения. Но чувства — они не про логику, они про эмоции. И, если ты хочешь, то ты имеешь право попробовать. Взгляд Эндрю ужесточается и он уже на самом деле жалеет, что решил об этом всё же рассказать. И Рене, видя это, добавляет своим самым мягким и тихим голосом: — Ты правда достоин быть счастливым, Эндрю. Я абсолютно искренне в этом уверена. — Я. Не. Могу. — выдавливает сквозь зубы каждое слово Эндрю, непроизвольно сжимая вилку в кулаке. И он даже сам не знает относится ли его ответ только к Нилу или к самому определению «счастья» в целом. Эндрю вообще не уверен, что понимает концепцию «счастья». Испытывал ли он это чувство когда-либо в той самой полной мере, чтобы сказать, что он был действительно «счастлив». Сейчас уж точно нет. Да и когда-то вряд ли. — Хорошо, — Рене тут же отступает, но в её глазах всё ещё нет ни капли осуждения. Скорее, наоборот, в них столько понимая, что опять же с любым другим человеком — Эндрю бы отвернулся и проигнорировал, но это Рене. Поэтому Эндрю позволяет ей на секунду сжать своё плечо, после того как она обязательно дожидается утвердительного кивка. И позволяет тут же сменить тему. Действительно ценя желание Рене хотя бы ненадолго его отвлечь. — Хочешь поговорить о моей последней… Встреча проходит неплохо. После вкусного ужина и приятной беседы, вечерняя прогулка на свежем — с легкой прохладой — воздухе окончательно заставляет Эндрю почувствовать себя вновь целым, живым и дышащим. И когда Рене на последок шепчет ему, уже вызывая такси до отеля, — где она заранее забронировала номер, — так как завтра её ждет работа: — Ты имеешь право быть счастлив прямо здесь и сейчас. Как и попытаться найти своё счастье где-то ещё, если всё же поймешь, что тебе это не нужно. И секунду помолчав добавляет: — Я буду здесь — в Лос-Анджелесе — ещё шесть дней, так что, если я вдруг тебе понадоблюсь. Она не заканчивает, так как они оба уже знают, что Эндрю не примет предложение. И даже не потому, что Рене правда не может ему помочь, просто Эндрю привык решать любые проблемы сам и не готов перекладывать на кого-то другого ответственность за свою жизнь. Ему и правда становится легче. В тот момент Эндрю кажется, что пройдет ещё пару дней и он придет в норму, вновь вооружившись своей «ненавистью», и всё вернется на круги своя. Это действительно был бы наилучший вариант.

***

Но у судьбы, — или одного конкретного человека — как всегда, были другие планы. Следующий день проходит в спокойной тишине. Аарон больше не звонит. Эндрю всё же отвечает Ники и благодарит всевышние силы — если они вдруг всё же есть, — за то, что кузен просто начинает рассказывать о своем муже, ребенке, работе и как в целом у него прошла последняя неделя. Бетси присылает пару видео со своим котом, которые Эндрю находит очаровательными, но в своей привычной манере ограничивается лишь реакциями и парой невпечатленных слов. Ему незачем показывать свою мягкость, когда Би и так прекрасно знает, что Эндрю заядлый кошатник. Он даже вновь начинает готовить. Переставая питаться только кофе и той едой, которая чудом осталась в холодильнике. Через час начнется продолжение того нелепого шоу про уборку и последний рассказ — над которым Эндрю работал уже неделю, — наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Жизнь потихоньку налаживается, когда внезапный стук в дверь опять всё разрушает. Эндрю мог бы не открывать: ведь он никого не ждал, не заказывал доставку, а внезапные визиты ненавидел до зубного скрежета. Но что-то подталкивает его посмотреть хотя бы в глазок. Он старается двигаться бесшумно, благо его полы ещё не настолько старые и сделаны достаточно качественно, чтобы не скрипеть. Эндрю поднимается на цыпочки — да, к сожалению, ни одна дверь не предусмотрена для таких низких людей, как он — и едва ли не отшатывается, когда видит Нила. Это настолько неожиданно и как будто ожидаемо одновременно, — будто Эндрю всегда подсознательно знал, что разговора рано или поздно не избежать — что одну долгую секунду он никак не может поверить собственным глазам. Особенно, потому что Нил не просто стоит, ожидая когда ему откроют. Он смотрит прямо в глазок, как будто уже зная, что Эндрю подошел к двери и наблюдает за ним. — Нам нужно поговорить. Эта фраза никогда не означала ничего хорошего. Но Нил уже знает, что Эндрю стоит здесь, — буквально за дверью, — а бегство всё ещё не в характере Миньярда. Поэтому он открывает и, даже не посмотрев на нежеланного гостя, направляется на кухню к своему излюбленному окну, чтобы закурить. Буквально кожей чувствуя, как же сильно над ним насмехается жизнь, повторяя ситуацию трехнедельной давности почти точь-в-точь. Хоть по ощущением и прошла целая вечность и они уже совершенно не те люди, которыми были тогда — ещё до всех этих событий. — Говори, — кончик сигареты поджигается только со второй попытки, как будто даже в такой мелочи его обязана ждать неудача. Эндрю всё ещё отказывается смотреть на Нила. Да он не трус, но почему-то сейчас посмотреть в чужие глаза — равносильно признанию того, что всё это действительно реально. Что тот почти поцелуй и правда чуть не произошел. Что возможно — а вдруг, — Нил этого по-настоящему хотел. Но Эндрю упрямо не спускает глаз с вечно куда-то спешащих прохожих, — которые с высоты тринадцатого этажа кажутся не более чем игрушечными крохотными человечками, — отвернувшись к окну. И молчание длится мучительно долгое мгновение, прежде чем Нил разрезает его своим голосом. — Мне всё ещё хочется извиниться, — Эндрю лишь на секунду сильнее сжимает сигарету в своих пальцах, — но я помню, что тебе это не нужно. Поэтому я просто пришел, чтобы всё же попытаться во всем разобраться. Нил делает пару — сначала неуверенных — шагов, сокращая дистанцию между ними. А потом и вовсе прислоняется спиной к стене рядом с окном. — Нам было по-настоящему комфортно друг с другом все эти дни под одной крышей. Ты не можешь с этим не согласиться, — поспешно добавляет Нил, как будто Эндрю вот-вот его перебьет и с насмешкой заявит, что это всё «полнейшая чушь». Но Эндрю умеет признавать правду, даже если только мысленно, ничего не говоря вслух. — И я не могу, да и не хочу, — чуть более тихо добавляет Нил, — чтобы всё вернулось к тому, как всё было раньше. — Мой поступок был слишком поспешен, — Эндрю всё же поворачивает к Нилу голову, видя как дергается его кадык и слегка розовеют скулы, — всё ещё отказываясь смотреть в слишком проницательные голубые радужки, — и я это признаю. Подобного больше не повторится. Но я не хочу, чтобы мы просто обо всем забыли и опять перестали общаться друг с другом, понимаешь? А нет, Эндрю всё же показалось, и Нил не хотел того внезапного поцелуя — это был просто дурацкий и очень-очень глупый порыв. Эндрю кажется, что Нил сейчас заламывает свои, такие же идеальные, как и весь он, брови, и он всё же рискует заглянуть в этот губительный омут. Нил действительно смотрит настолько болезненно искренне, а забытая сигарета так не вовремя догорает до фильтра, что Эндрю хочется то ли сорваться с месте и убежать, то ли одну за одной выкурить всю пачку. — Зачем тебе ещё один Миньярд, если у тебя уже есть Аарон? — голос хрипит из-за едкого дыма или же долгого молчания. Нил кажется по-настоящему ошеломленным. На его лице так сокрушительно четко проступает абсолютное непонимание и он тут же недоуменно хмурит брови: — О чем ты? Вы же совершенно разные люди. И это так, но всё же. Зачем кому-то нужен он — Эндрю, когда Аарон намного лучше его. Не то чтобы ему кто-нибудь когда-нибудь говорит об этом в лицо, — ну кроме уже мертвой матери, — но у Эндрю есть глаза и мозги. Он видит и понимает, что это, возможно, уродливая, но самая что ни на есть настоящая правда. — Мне казалось, что одного близнеца более чем достаточно. — Эндрю… — Нил явно хочет оспорить, попытаться засунуть свои руки — и любопытный нос — и покопаться во всем этом, но Эндрю тут же меняет тему. — Хорошо, тогда зачем такому идеальному тебе, — Эндрю показательно проводит взглядом по всему телу Нила, при этом намекая, конечно же, не только на физическое совершенство, и снова возвращается к этим невозможным глазам, — нужен такой, как я? Эндрю даже не уточняет «какой», думая, что это и так слишком очевидно. Но Нил понимает его, кажется, всё же буквально. Ведь черты его лица искривляются — обычно такой взгляд у Джостена появляется, когда он вот-вот готов вступить в драку, — и Нил резко снимает с себя худи через голову, взъерошивая и без того хаотичные медные пряди. И тут же бросает её себе под ноги. Эндрю даже не успевает удивиться, когда Нил уже стоит перед ним в одной белой футболке. Но даже она через секунду также безжалостно летит на пол. И взгляд Эндрю замирает, потому что первое, что бросается ему в глаза — это кое-как заживший уродливый ожог, похожий на след от утюга, прямо на бледном плече. Время тоже замирает. Ведь Эндрю никогда даже предположить не мог, что у Нила есть шрамы. Его лицо, руки, ноги — всегда были и есть без малейшего изъяна. Как бы он мог догадаться. И только сейчас Эндрю замечает тот разительный контраст между, похоже никогда не видевшим солнца, торсом и загорелыми руками. «Так вот в чем всё дело. Нил просто никогда перед ним не обнажался. Возможно, он этого не делал вообще никогда и не перед кем». А потом Эндрю опускает взгляд ниже и в его горле начинает клокотать ярость. Нет, торс Нила не исполосан вдоль и поперек, но то здесь, то там видны глубокие порезы — сделанные так, чтобы точно оставить шрамы, ожоги неопределенного происхождения и явные следы от тушения сигарет о беззащитную кожу. — Мой сумасшедший папаша был достаточно умен, чтобы оставлять на мне свои отметины только там, где их никто не увидит, — отвечает Нил на повисший в воздухе вопрос, показательно беспечно хмыкая и пожимая плечами, как будто это какой-то пустяк, который он уже давным-давно пережил. Он ждет пару секунд, но Эндрю сейчас не способен сказать ни слова. Всё его годами строившееся представление о Ниле в данный момент рушится, и рушится, и рушится. Падая прямо с высоты тринадцатого этажа его квартиры. — Я и правда знаю далеко не всё, что тебе довелось пережить, но всё же мы не настолько разные, как тебе — да и всем окружающим, — могло бы показаться. Поэтому нет — я совсем неидеален, и да — я всё ещё хочу продолжить с тобой общаться. Нил опять переводит дыхание, заставляя голос не дрожать из-за переполняющих его эмоций, а взгляд оставаться непоколебимым и твердым в своей решимости. — Дай мне шанс узнать тебя. Понять тебя. Дай нам шанс стать теми самими друзьями, которыми мы тогда — в юности — так и не смогли стать. Ещё ничего не потеряно. И ещё совсем не поздно. Мы есть здесь и сейчас. И мы сами решаем — чему быть, а чему нет. Конечно, Эндрю уже догадывался, что с прошлым Нила что-то не так — эта чрезмерная внимательность, наблюдательность, настороженность. В конце концов просиживания вместе дивана по ночам — никак не могли не дать ему подсказку. Но он никак не ожидал такого. В мире слишком много несчастных детей, чтобы сразу предполагать насилие подобной жестокости. И разве мог Эндрю сказать «нет». Разве мог Эндрю отвернуться. Забыть и просто уйти, когда все его так тщательно собираемые и выстраиваемые аргументы разрушились в пух и прах за одно короткое мгновение. Нил сказал, что хочет быть его другом. И Эндрю — ошеломленный открывшейся правдой, — не нашел ни единой причины не сказать ему «да».