Неприятность

— Девять лет назад —

— Эндрю… — противный девчачий голосок стремится его догнать, звеня уже практически над ухом, но Эндрю лишь ускоряет шаг. Через парковку прямо рядом со школой быстрее всего дойти, всего лишь три улицы, и он уже дома. Автобус ждать слишком долго, а ему нужно спешить. Их старой измученной машиной пользуется лишь мать, поэтому Эндрю даже не оглядывается, когда быстро ступает по асфальту в сторону нужного перекрестка. Надеясь, что успеет до того, как светофор загорится красным. У самого Эндрю пока нет прав, ему только недавно исполнилось шестнадцать. И у него была заботы явно поважнее того, чтобы даже задуматься о собственной подержанной машине в ближайшее время. Хоть и очень хотелось. Его желания всегда были никому ненужной чушью. Обычный велосипед — Тильда считала пустой тратой денег. Тем более пришлось купить бы сразу два. Вечные проблемы близнецов. Поэтому Эндрю часто ходил после окончания уроков из школы домой пешком. Если эти хлипкие стены и скрипучие полы, которые почему-то всё равно надежно хранили все самые мерзкие тайны, можно было назвать этим теплым и безопасным словом: «дом». Идти туда не хочется. На самом деле, никогда не хотелось, но необходимо, иначе может случиться то, чего Эндрю больше всего боится в своей жалкой и никому ненужной жизни. — Эндрю, пожалуйста, подожди, — обычные люди используют это слово, чтобы показаться вежливыми. Надавить на другого человека своим отчаянным «пожалуйста». Заставить себя выслушать, остановиться. Но перед глазами Эндрю мелькают совсем другие образы, всё ещё такие свежие в израненной памяти. Беспомощность, бесполезные мольбы. Тошнота подступает к горлу, а челюсти сжимаются ровно в тот момент, когда цепкие пальцы всё же смыкаются на его предплечье. Посылая крупные мурашки отвращения к себе и омерзения к непрошенному прикосновению по всему телу. Эндрю стряхивает тонкую, но удивительно сильную в своем желание удержать его руку, понимая, что ему всё же придется остановиться. Светофор уже загорелся красным. Он не успел. Да твою же мать. Он разворачивается, лишь слабой морщинкой между бровей показывая своё недовольство. Девчонка запыхалась, похоже, она бежала всё это время в попытке догнать. Того, кто этого совсем не хочет. Нельзя же быть настолько тупой, чтобы поверить, что Эндрю не слышал её пищаний на всю парковку. Кому-то она могла бы показаться симпатичной и даже очаровательной со всем этим румянцем после бега на щеках и робким взглядом, но Эндрю лишь морщится про себя от приторности. Ему никогда не нравилась вся эта «мягкость» присущая девушкам. Напускная или же нет — неважно. С появлением Нила всё вдруг встало на свои места. Эндрю просто не нравился противоположный пол в принципе. Девчонка была ему знакома, может на год младше, но Эндрю точно её видел. Правда настолько не заостряя внимания, — как и на всех остальных в этой убогой школе, — что столкнувшись лицом к лицу даже не мог вспомнить её имени. А память Эндрю, как обоюдоострый нож, обычно никогда не позволяла ему что-то забыть. К его огромному сожалению. Многое он правда хотел бы не помнить. Как все те счастливцы, которых защищает психика, смазывая кошмары в одно сплошное размытое пятно. Эндрю же не было спасения даже в собственной голове. Поэтому, видимо, он и вовсе никогда его не слышал. Как и прослушал всё то, что девчонка сбивчиво тараторит уже пару минут, всё больше краснее щеками. Эндрю моргает, прислушиваясь только на последних словах: — Поэтому ты мне очень нравишься. И я решила… Блядство. Подобная хрень случалась, но редко. Девочки больше засматривались на Аарона, как на более приветливого близнеца. Который к тому же всегда был не против с ними мило пофлиртовать. Уже пару раз вступая в недолгие подростковые отношения. Тогда как Эндрю нельзя было причислить к хулиганам, но тем не менее репутация нелюдимого и порой агрессивного парня уже давно за ним закрепилась. Но иногда почему-то именно это и привлекало. Видимо, девочки велись на некий придуманный ими же образ «плохого парня». Их даже не смущал его слишком низкий рост. Столь явно несоответствующий принятым стандартам мужской привлекательности. Хотя, на самом деле, Эндрю было просто плевать на школу и всех, кто в ней находится. Так случается, когда в твоей жизни происходит полнейший пиздец. Розовые очки разбиваются и реальная жизнь обрушивается на тебя, беспощадно ломая кости. — И, если я тебе тоже, то может сходим куда-нибудь вместе? Только этого ему не хватало. Разве Эндрю похож на того, кто любит все эти бессмысленные свидания? Когда тебя не связывает с человеком ничего, кроме мимолетного влечения. Тогда уж лучше сразу потрахаться. Удовлетворить свою жажду и разойтись. Отвратительные мурашки пробегаются по позвоночнику от мысли, что от него хотят именно этого. Зеленый на пешеходном переходе не загорается уже, кажется, целую вечность или же Эндрю отвлекся и пропустил возможность перейти дорогу. А девчонка всё смотрит и смотрит своими огромными пытливыми глазищами. Загоняя в ловушку и вынуждая произнести хоть что-то: — Нет. — Почему? — конечно, простого «нет» никогда и никому не бывает достаточно. Отстань. Просто, блять, отстань. Ему нужно спешить. Все чувства Эндрю накаляются, обостряясь до предела. Сегодня не время и не место для столь бессмысленного разговора. Он должен успеть вовремя. Остается лишь секунд десять до спасительного зеленого света, но девчонка вновь тянется, чтоб его удержать. Эндрю делает шаг назад ближе к дороге, предупреждая новое прикосновение непрошенных пальцев. Хочется просто отпихнуть её, даже если приложенная сила заставит упасть прямо на твердый асфальт, разбив руки в кровь, и наконец-то уйти, но нервы заставляют рот открыться против его воли. Подкладывая на язык бурлящее раздражение. — Не тот близнец, — и это даже не лишено смысла, ведь раньше их часто путали. Сейчас уже нет, но Эндрю до сих пор помнит все те дружелюбные взгляды, которые вмиг меркли. Тускнели в глубине зрачка, как только они понимали, что это «не Аарон». — Меня не интересуют… — Эндрю морщится, пробегая взглядом по милому платьицу. Наверно, это крайне жестоко с его стороны, но он не может прямо сейчас остановиться: — девушки. Она сама напросилась. Какого хрена вся эта настойчивость считается милой и даже романтичной. Мерзость. Такая романтика Эндрю и подавно не нужна. И только тогда до него доходит весь смысл сорвавшихся с его губ слов. Он сказал не «ты», а «девушки». Чертов каминг-аут прямо посреди парковки рядом со школой, где его знает каждый гомофобный уёбок. Вот же ж блять. Глаза девчонки — да как же её всё же зовут, — комично расширяются. Она понимает не сразу, нет. Сначала глаза наполняются слезами, а потом она уродливо морщит нос, как будто к нему поднесли что-то тухлое, испорченное. Что немедленно нужно выкинуть в мусорку. — Ты… — Миньярд, ты у нас пидор что ли? — выкрикивают откуда-то слева и Эндрю, слишком поглощенный своими мыслями, понимает, что на этой парковке они были всё это время не одни. Неудивительно, здесь всегда полно народу. Школьники приезжают и уезжают. Многие прогуливают уроки в пользу дешевых сигарет или чего-то более запрещенного. А также бессмысленного трепа, якобы повышая свои социальный статус напускной крутизной. Как будто не понимая, что школьная слава мимолетна, а взрослая жизнь всё равно расставит всех на свои места. Или же в глубине души они знают столь простую истину, поэтому так отчаянно и пытаются хоть что-то урвать в своей убогой жизни. Учителя часто закрывают глаза на то, что здесь происходит. Снимая с себя ответственность, если это происходит не в стенах их школы. Парковка как раз удобно расположена чуть в отдалении. Идеальное место, достаточно просто не присматриваться. Опустить жалюзи пониже и сделать вид, что у взрослых всё под контролем. Блять. Всегда такой внимательный, Эндрю держал рот на замке, когда это было необходимо, если даже хотелось кричать во всё горло, срывая связки. Чертова девчонка и утекающее сквозь пальцы драгоценное время. С каждой секундой приближающее его к выполнению самой страшной угрозы за всю его короткую жизнь. Четыре. Три. — Любишь давать мужикам в задницу? — придурок всё не унимается, под одобрительный хохот остальных парней. Мерзкий знакомый голос. Два. Один. Сколько их там? Эндрю поворачивает голову, встречаясь с новой проблемой лицом к лицу. Кучка парней сидит через три машины от них, в кузове новенького пикапа. Главарь же, облокотившись на правый борт, нахально ухмыляется, смотря на них. В его взгляде звенит кровожадная сталь. Жажда унизить, втоптать в грязь. Эндрю их знает, между ними уже случалось пару стычек. Хоть почти все из них и были на год его старше. Это были те прокуренные травой, тайком покупающие дешевое пиво парни, которые любили издеваться над теми, кто помладше и послабее их. Это совсем не безобидная подначка. Кулаки Эндрю сжимаются. Он не умеет особо драться. Где бы ему было научиться. У него нет ничего, чем бы он мог защититься. Но привитая с годами свирепость, которая уже кажется врожденной, позволяла ему, если не выйти из драк, когда кто-то всё же решался к нему полезть, победителем, то хотя бы уровнять шансы. Эндрю по своей природе низкий в росте, едва ли окрепший после недолгих тренировок, когда он позволил себе играть в лакросс, всё же мог хорошенько врезать. Сбивая костяшки в кровь, когда жажда справедливости, хоть какого-то отмщения застилала глаза густой пеленой так, что не проморгаться, чтобы себя остановить. Светофор загорается зеленым. Сейчас. — Нравится ощущение члена, всаженного по самые гланды? — голос всё ещё громкий, похожий уже больше на лай свирепой собаки. Хохочущий, безмерно наслаждающийся своим преимуществом. Открывшейся тайной: — Может и мне отсосешь, а? Эндрю не может медлить. Завтра, всё завтра. Он ещё найдет этого уёбка. Один против шестерых — это нечестная драка, но Эндрю всё же рискнет, иначе ещё пару лет в школе превратятся в самый настоящий кошмар. Он должен показать, что его ориентация не сделала его вдруг уязвимым. Слабым настолько, что он теперь позволит над собой издеваться. Возможно, на это потребуется много времени, но он выбьет эти мысли из каждого, кому эти ублюдки обязательно расскажут. А пока нужно спешить. Эндрю больше не смотрит на, так и застывшую на месте, девчонку. Огромным усилием воли, заставляет себя оторвать взгляд от мерзкой рожи, перекошенной в якобы улыбке, больше похожей на оскал, обнажающей кривые зубы. Десять секунд до красного. Пора. Эндрю отворачивается, разжимая кулаки, и ускоряет шаг, чтобы успеть пробежать прямо перед носом, всё ещё не начавших движение, машин. Он спешит туда, где не хотел бы оказаться никогда в своей жизни. Предпочтя скорее быструю смерть. Но его желания, как и безопасность, не имеют никакого значения. Он должен, и он это сделает. Столько раз, сколько потребуется. Он спешит туда, где не хочет быть, так и не заметив, что те самые слова услышал кто-то ещё. Тот, кто не намерен оставить чужие насмешки без внимания. Тот, кто наносит удар за него.

***

Эндрю успел. Он пришел домой вовремя. Захлопывая хлипкую входную дверь за собой. Стены этого дома всегда его душили, но в такие дни Эндрю казалось, что он и вовсе выброшен в открытый космос без скафандра, и давление вот-вот разорвет его легкие, вытягивая весь кислород. Выдохнуть можно, вдохнуть уже нет. Его личный ад ещё не постучал в дверь и Эндрю идет на кухню. Не защелкивая замок — ему это всё равно не поможет. Любая еда вышла бы сейчас из него отвратительными сгустками, выблеванными прямо в унитаз, поэтому Эндрю выпивает лишь стакан воды. Горло сушит, сжимая легкие в истерике, которая так и не начнется. Эндрю себе это не позволит. На часах почти три часа дня. Эндрю пропустил последний урок, чтобы ублюдок успел вдоволь с ним «наиграться». Утолив свою жажду плоти, отпечатанную кровью на предусмотрительно темных простынях. Конечно же, подготовкой служила лишь торопливая растяжка, занимающая едва ли минуты. И то выполненная для своего же удовольствия, чтобы было проще вогнать член. Сам Эндрю никогда не готовил своё тело к предстоящему насилию. Даже если знал четкую дату и время. Он не собирался позволить себе хоть малейшую мысль о том, что происходящее является некой извращенной формой нормы. Жизнью, которую он сам же и выбрал. Непрекращающаяся боль позволяла ему никогда это не забывать. Мать на работе, Аарон всё ещё в школе — всё было продумано заранее. Составлен четкий график его худшего кошмара наяву. Хотя Эндрю казалось, что даже если бы Тильда в моменты, когда его тело с садистским наслаждением мучают безжалостные пальцы и зубы, лежала в наркотической эйфории в соседней комнате, то она бы посчитала бы это просто плодом своего воображения. Чем-то далеким и нереальным. Закрыла бы глаза и уши, как тогда, когда Эндрю всё же один глупый, опрометчивый раз попытался хотя бы намекнуть о том ужасе, который сжигает его изнутри. Оставляя за собой безжизненную пустыню, лишенную чувств и эмоций. Так было проще выжить. Спастись от навязчивых мыслей закончить всё раз и навсегда. Ублюдок любил оставлять свои метки: кусая до крови, сжимая до фиолетовых синяков. Его совсем не заботило то, как Эндрю потом будет всё это скрывать. Натягивая длинные рукава на самые кончики пальцев. Он знал, что Эндрю не позволит кому-то вот так просто узнать о происходящем. Только не тогда, когда на кону совсем не его вера в то, что жизнь ещё может подарить тебе счастье. Эндрю не раз причинял себе боль, жгучими полосами рассекая беззащитную кожу от локтя до запястья, но никогда не нажимал достаточно глубоко, чтобы прекратить свои мучения. Стать наконец-то свободным. Он не имел на это право, ведь тогда его участь постигнет и Аарона. Дрейк любил ему это шептать, когда вбивался жестко, до самого основания. — ЭйДжей, я скучал, — Эндрю услышал шаги, но не позволил себе вздрогнуть. Он не доставит ублюдку такого удовольствия. Не даст почувствовать — учуять своим звериным нутром, — ужас загнанной в угол жертвы. Не имеющей право сопротивляться. Массивные руки сжимают бока, душат своей хваткой. Дрейк прижимается сзади и Эндрю чувствует, что он уже возбужден. От этого простого осознания кровь стынет в жилах. Тело деревенеет. — Жаль, что мы не можем видеться чаще, — нос проводит по кромке уха и зарывается в мягкие волосы на затылке, вдыхая запах. Отвращение сжимает горло. Хочется выблевать внутренности, ведь Эндрю сегодня так ничего толком и не ел. В эти дни его тело ему не принадлежало, функционируя разве что на чистом ужасе. Боясь не за себя. За Аарона. Ублюдок огромен и ему приходится согнуться чуть ли не пополам, чтобы поглотить всей своей горой мышц небольшую фигурку. Между ними всего лишь два года разницы, но по комплекции Дрейк способен удержать его даже не напрягаясь. Эндрю не сопротивляется, позволяя делать всё, что угодно. Пусть это просто поскорее закончится. Дрейк любит растягивать своё удовольствие, но он всё же не хочет попасться. У них в запасе два, возможно, три часа, не более. Эндрю уже знает, что каждая минута, секунда, проведенная наедине с этим чудовищем, покажется ему вечностью. Как будто каждый такой день отнимает у него сразу год жизни. Которой Эндрю уже и так давно не дорожит. Эндрю отключает своё сознание. Он помнит, как они дошли до его комнаты, как с него тянули одежду нетерпеливые пальцы, заставляя быстрее обнажаться. Дать доступ к и так истерзанному телу. Но его здесь больше не было. Эндрю не произносит ни слова. Зачем? Слова никогда не помогают — жестокий урок был усвоен уже давным-давно. Ненавистный голос переполненный жаждой подчинить, сломать, унизить и наслаждением шепчет, пока Эндрю чувствует только боль, боль, боль. И отвращение. Его грязное тело больше никогда не будет принадлежать только ему. Мерзко, потно, липко, жарко, но так холодно. Эндрю впивается пальцами в простыни, сжимая их в кулаки, чтобы не отключиться. Ему бы хотелось, но он должен быть в сознании. Контролировать происходящее. — Какой же ты узкий, — рычит ублюдок, прижимая к кровати всем своим огромным весом. Вновь безжалостно толкаясь, выбивая весь воздух из легких. Хочется зашипеть из-за острой простреливающей боли, но Эндрю сильнее до побеления сжимает губы. Он никогда не издает ни звука. Не позволяет себе эту слабость. Дрейк сгорит в аду, никогда больше не услышав мольбы прекратить. Остановиться. Не делать этого. — Твоя задница такая охуенная. Такая сладкая. Ты так меня балуешь, детка, — мурлычет он, мерзко дыша в затылок. Нужно терпеть, это не продлится вечно. Тошнотворное «детка» перекрывает кислород, огромным комом отвращения сдавливая горло. Заставляя чувствовать себя самой последней шлюхой. — Так бы и трахал тебя, пока ты не потеряешь сознание, — это ещё не самое страшное. Хуже, когда мерзкие пальцы прикасаются к нему, заставляя тоже кончить. — И тогда я бы всё равно продолжил, — добавляет шёпотом прямо на ухо. Как будто это их маленькая грязная тайна. Эндрю уже никогда не отмыться. Даже если он выживет и сбежит в другой город после окончания школы. Прихватив с собой Аарона, несмотря на то, что придется тащить его силой. Аарон важнее всего. Хоть в чем-то их мать права — жизнь Аарона намного ценнее жизни Эндрю. Аарон ещё будет счастлив. Эндрю может послужить щитом, который закроет брата от жадных рук, готовых разорвать тебя в клочья. Эндрю уже давно привык быть тем ненормальным, неправильным близнецом, как в глазах посторонних, так и собственной матери. Ему было наплевать, на самом деле. Для него детство, а с ним и все горькие слезы, когда ты ещё веришь, что всё можно изменить, закончилось слишком рано. Жизнь чудовищно быстро разобралась с его хрупким детским сердцем. Когда Тильда поняла, что он не попадется на её крючок «материнской любви», за которую нужно заплатить слишком высокую цену. Полностью переключившись на Аарона. И тогда задачей Эндрю стало: уберечь Аарона от наркотиков, а потом и от Дрейка, когда ублюдок показал своё истинное лицо. Хотя теперь Эндрю осознает, что жадные взгляды и липкие прикосновения начались и того раньше. Не важно, что они с Аароном всё больше отдаляются друг от друга. Пока Эндрю пытается скрыть следы регулярного насилия на своем теле. Списывая синяки и хромату сначала на лакросс, когда он ещё был вратарем, сейчас же приходилось просто лишний раз не попадаться на глаза. Эндрю даже хотелось исчезнуть, стать невидимкой. Ему не до мелочных истерик и обид брата. Аарон может всё больше и больше его ненавидеть. Эндрю готов к тому, что Аарон никогда его не поймет, ведь эта тайна должна умереть внутри его легких. Так и не прорвавшись сквозь сомкнутые губы. Толчок, толчок, толчок. Ублюдок уже совсем скоро насытится. Оторвав свою мерзкую тушу от его израненного тела. Хочется в душ. Под струями воды раз за разом выжигать воспоминания рваными, быстрыми полосами, пачкая белый кафель кровавыми кляксами. Не помогает. Сколько бы Эндрю не пытался. Его память ни разу над ним не сжалилась. Как будто бы Эндрю не позволено просто забыть. Только не ему. Какой-то шум. Глухой звук, отдаленно похожий на хруст костей. И грохот массивного тела, упавшего на пол. Эндрю поднимает голову и видит свой самый жуткий кошмар: он, Дрейк и Аарон в его комнате. Спасения нет. Они в ловушке непрекращающейся боли. Эндрю моргает. Аарона не должно здесь быть. Его здесь не было. Но он здесь. Смотрит прямо на него. Так странно видеть на своем же лице эту смесь чистейшего ужаса, шока и непонимания. Эндрю уже давно перестал показывать хоть какие-то эмоции, — даже перед зеркалом, — запечатав внутри себя чувства, способные его погубить. Не выдержав весь этот кошмар, когтистыми пальцами впившийся в самое нутро. Не вырваться. — Эндрю… — Аарон делает пару шатких шагов в его сторону. Его голос дрожит, а глаза такие огромные, наполненные только зарождающимся осознанием. Которое вот-вот поглотит радужку. Оставив только тьму. — Я, кажется, его убил. Только тогда Эндрю опускает взгляд ниже и видит настольную лампу, крепко зажатую в побелевшей ладони. Скорее всего, это первое, что Аарону попалось на глаза, когда он увидел, понял происходящее. Или же его тело действовало быстрее разума. Шнур всё ещё колыхается, прикрепленный к лампе, когда Эндрю поднимается, хватая одежду одеревеневшими пальцами, чтобы оценить нанесенный ущерб. Не себе. Ублюдку, всё ещё лежащему на полу, светя голой задницей.

***

Мать пришла немногим позже. Когда Эндрю и Аарон, больше не сказавший ни одного внятного слова, просто закрыли Дрейка в комнате. Дожидаясь возвращения Тильды в гостиной на диване. К сожалению, ублюдок всё ещё дышал, пока не приходя в сознание. У него была кровь на лбу, стекающая вниз по виску — Аарон ударил сразу в голову, не жалея сил. Жаль, что этого оказалось недостаточно. Никто из них двоих не спешил вызывать скорую. Конечно же, Тильда сначала не поверила. Отмахнулась, пропустила мимо ушей, собираясь уйти в ванную. Как и в любой другой самый обычный день. Как будто прямо перед ней не сидел бледнее мела Аарон, душа подступающую истерику, и Эндрю, у которого ещё не сошли старые синяки, как его плечи и руки вновь заклеймили. Желая утвердить, дать почувствовать власть над его, давно уже и так послушным, телом. Матери было наплевать. Эндрю это знал. Аарон всё ещё не мог поверить. Когда наверху защелкала ручка двери, которую никак не могли открыть. Тильда вздрогнула, посмотрев на них хмурым взглядом, как будто именно они виноваты во всех бедах в её жизни. Скорее всего, именно так она и считала. Жалея каждый день о том, что не сдала сыновей в ближайший приют. Подальше со своих глаз. Никогда больше даже не вспоминая о тех, кого когда-то рожала в муках. Тильда всё же поднялась наверх. Скрип половиц действовал на нервы. Возможно, какая-то совсем крохотная часть Эндрю хоть немного надеялась на справедливость. Возмездие. Но и она разбилась, хрустя осколками на полу, когда прошло немного времени и Дрейк спустился вниз по лестнице. У него явно кружилась голова, кровь всё ещё сочилась из раны на лбу, дойдя до подбородка. Нужно будет наложить швы. Но он доковылял до входной двери, так ни разу и не посмотрев на тех, кому без каких-либо сожалений сломал жизнь, и захлопнул её за собой. Мать минутой позже вышла следом. Она не вызвала полицию. Эндрю понял сразу, что Тильда даже не думала наказать ублюдка. Даже когда увидела всё собственными глазами. Ей было всё равно. Их вновь поглотила тишина. Правда ненадолго, ведь Эндрю было, о чем спросить. Он вспомнил одну маленькую, но такую значимую деталь. Изменившую всё: — Почему ты вернулся раньше? Аарон посмотрел на него, но в его глазах была лишь пустота. Он всё ещё был далеко-далеко, где-то в своих мыслях. Наверно, в один миг увидеть, как насилуют твоего брата, а потом едва не убить человека, даже если таковым Дрейка можно назвать едва ли с натяжкой, — это не то, к чему готов обычный шестнадцатилетний подросток. Эндрю дает ему лишние пару секунд, пока Аарон наконец не выдавливает из себя: — Мне просто Нил… Нил? Мать возвращается, конечно же, не вовремя. С порога выстреливая новостью: — Мы переезжаем. Она взвинчена до предела и Эндрю даже кажется, что Тильда прямо сейчас бросится собирать сумки. Бегство от проблем — это так в её стиле. Но она лишь идет на кухню, наливая целый стакан апельсинового сока. В её жестах звенит нервозность. Эндрю знает, что она переживает лишь за себя. — Что? Куда? — Аарон, конечно же, тут же приходит в себя. Поднимается с дивана и делает пару шагов в сторону матери. В этом беспомощном жесте, как будто она правда захочет его утешить. Прижмет к себе и позволит обнять так крепко-крепко. Аарон всегда будет слеп. Сколько бы раз они не находили Тильду обдолбанной настолько, что она едва ли помнила себя, да и их тоже. Превращаясь в дикое животное, которым движут одни лишь инстинкты. Сколько бы раз она не кричала, что ненавидит само существование Аарона, замахиваясь, чтобы ударить. Причинить боль. Показать свою «любовь» кулаками и едкими, обжигающими самое сердце словами. Потом уверяя, как Аарон ей важен и нужен. Она любила устраивать эмоциональные качели. Его брат всё равно будет её любить. Для кого-то мать навсегда останется матерью. Эндрю уже знает, что ответ ему не понравится, но он не сводит глаз с Тильды. Почему-то сердце стучит так громко, хотя он давно уже приказал ему ничего не чувствовать. Полицейской сирены всё ещё не слышно. Тильда даже не скрывает хрустящие купюры, когда вытаскивает их из кармана и кладет прямо на стол. В её глазах нет даже крупицы сомнений. Ровная гладь холодного безразличия: — В Лос-Анджелес. К дяде Лютеру. — Зачем? — отчаянно вопрошает Аарон, в его голосе целая буря эмоций. Любовь к матери мешает ему сразу же всё понять. — Ты не можешь вот так… Дальше Эндрю не слушает. Не видит в этом смысла. Всё решилось ровно тогда, когда Тильда согласилась с легкостью продать собственного сына. Эндрю лишь надеется, что его задница стоила хотя бы пару тысяч долларов. Пачка денег выглядит довольно внушительно. Он встает и идет обратно в свою комнату. В кошмар, который наконец-то закончился. Это почему-то не приносит никакого облегчения. Хотя когда-то Эндрю мечтал об этом дне. Мечтал так долго, отчаянно желая освобождения. Этой чертовой справедливости. Ему ещё отмывать пол. Кровь свежая и вода в ведре быстро окрашивается в розовый. Тряпка смывает всё. Не оставляя никаких улик, по которым всё ещё можно было хоть что-то доказать. Эндрю срывает простыни одним резким движением. Как пластырь. Они тоже скоро станут чистыми. Никаких следов. Ничего не было. Обычная неприятность. Честно говоря, Эндрю не смог бы с уверенностью сказать, какой день для него стал самым худшим: тот, где Дрейк впервые к нему прикоснулся, или же тот, где это всё увидел Аарон.

***

— Семь лет назад —

На психологе настоял Аарон. Он считал, что они, видите ли, должны разговаривать. Чушь. Как будто для разговоров ему не хватает Ники. Ники способен говорить за всех троих и ещё пару человек. Но их немая вражда достигла своего пика, где-то глубоко внутри разъедая даже его каменное терпение, и Эндрю согласился на психолога при университете, в который они только поступили. Не прошло и пары недель, как Аарон откопал эту Бетси Добсон. Скорее всего, ему кто-то её посоветовал. Брат так любит слушать других людей. Эндрю не ждал ничего хорошего от подобных «специалистов». Нет никого более равнодушного, чем психологи в школах и университетах. Сюда можно пойти только от безысходности, какая уж тут любовь к детям, которой они так любят прикрываться. Сеанс был назначен на их общее с братом окно между парами во вторник и Эндрю уже немного опаздывал. Возможно, он специально крайне лениво выкурил свою вторую сигарету, не так уж торопясь подниматься на третий этаж. Но обещание есть обещание и ему всё же придется прийти. Простая истина, от которой Эндрю никогда не отступит. Даже если он всё ещё считал всю эту затею полной чушью. Эндрю преодолел три пролета, оглядываясь в поисках нужной двери. Он всё ещё не выучил каждый уголок незнакомых зданий. А здесь был и вовсе впервые. Когда его взгляд зацепился за знакомое лицо. Он не видел его уже, кажется, целую вечность. Поэтому сначала Эндрю показалось, что это мираж. Призрак прошлого. И того будущего, которого у него никогда не было и не будет. Нил повзрослел. Не изменился так, что его было сложно узнать, но тем не менее в их возрасте каждый год ощущается бесконечностью. Он стоит к нему боком и у Эндрю есть прекрасная возможность рассмотреть непослушные медные пряди, гладкую кожу, едва поцелованную солнцем, совсем слегка вздернутый нос и эту улыбку. Нил разговаривает с парнем и девушкой. И он улыбается. Теплый, мягкий изгиб губ. Они явно друзья. Может даже одногруппники? Эндрю не удивляет то, что учёба только началась, а Нил уже окружил себя новыми людьми. Эндрю всегда замечал, что к нему тянулись. Обаяние и красивая внешность влюбляли так, как не способны были ни ум, ни доброта. Посоперничать могли разве что деньги. Наверно, Джостену это льстило. По крайней мере, Эндрю никогда не видел его одного. Он, кажется, не стремился к одиночеству. Голубые глаза — тот самый кристально чистый океан, — замечают невольную слежку и тут же сталкиваются с его. Выбивая весь воздух из легких. Эндрю уже и забыл, выжег из памяти — ну или хотя бы попытался, — интенсивность этого взгляда. Не сбежать, о тебе уже всё знают, даже если ты так и не произнес ни слова. К этому невозможно привыкнуть. Нил выглядит удивленным, но никак не шокированным. Он открывает рот, Эндрю видит, как двигается кадык. И не позволяет разрушить безмолвие между ними. К чему эта попытка заговорить. Прошлое уже в прошлом. А настоящее Джостена уже и так наполнено новыми знакомствами. Бред. Им не о чем говорить. Зачем? Эндрю отводит взгляд. Он знает, что Нил позволит ему просто уйти. Голубые глаза преследуют его, дышат в спину, ещё пару гулких ударов сердца. Ноги почему-то ощущаются ватными. В ушах бушует океан. Кабинет находится с пятой попытки и Эндрю нажимает на ручку двери вниз, даже не думая предварительно постучать. Зачем, когда эта Бетси Добсон и его брат уже точно там. Беглый осмотр небольшого помещения только подтверждает его догадки. Стандартный кабинет мозгоправа — полная стерильность белых стен и мягкая мебель, якобы для создания уюта, чтобы вызвать доверие. Чушь. Эндрю не одурачивают даже все эти мелкие детали, которые вроде как должны показать ему, что перед ним не безжалостный мясник, желающий покопаться в его голове, разворошить там всё неаккуратными словами, а такой же самый обычный человек. Как и он сам. Все эти психологические штучки. Эндрю плюхается на противоположную сторону дивана, не удостаивая Аарона взглядом и вовсе. Она пытается быть приветливой, дружелюбной. Правда пытается. Предлагает чай, потом какао, кофе. Даже доходит до сладкой газировки. Которую Аарон всё же берет в руки, отпивая совсем чуть-чуть. Видимо, брату становится совестно, ведь именно он и устроил эту бессмысленную встречу. Поместив их, как обезьянок, в крошечную клетку. Но Эндрю не слушает, безучастно смотря на эти мягкие черты лица и аккуратно уложенные каштановые волосы, немногим выше плеч. Даже внешность играет Бетси Добсон на руку. Она выглядит настолько безобидно, насколько только может выглядеть женщина средних лет. Но Эндрю знает, что её цепкие глаза всё подмечают, бурля мыслительным процессом в голове. А ручка, с каким-то милым принтом, всё записывает, и записывает, и записывает. Несмотря на то, что за всё время сеанса он не произнес ни слова, а Аарон пробурчал от силы пару коротких предложений. Эндрю знает, что у Бетси Добсон уже болит голова от новых проблемных подростков и она считает минуты — слишком долгое движение стрелки, — до того, как они покинут её режущий глаза своей белизной, тщательно выверенной стерильностью кабинет. Она предпринимает последнюю попытку, задавая один и тот же вопрос на разный манер. Как будто пытается подступиться к диковинным, возможно, опасным зверькам: — Так всё же, возможно, вас всё-таки что-то беспокоит? Не хотели бы вы об этом рассказать? И с пятой попытки Аарон взрывается, с грохотом ставя стакан с газировкой обратно на столик рядом с диваном. Он настолько шумно пыхтит, что Эндрю даже не нужно поворачивать голову, чтобы знать, что брат прямо сейчас смотрит на него, гневно раздувая ноздри. Скрестив руки на груди, в этом детском защитном жесте. — С чего бы начать, — его голос повышается с каждым словом, вырывающимся из его перекошенного негодованием рта. — Может с того, что он убил нашу мать? Эндрю закатывает глаза, впервые за сорок минут с начала сеанса проявляя хоть какие-то эмоции. Аарон прекрасно знает, что это неправда. Упрямый засранец. — Твою, — впрочем Эндрю упрям не меньше. — Твою мать. И она сама сдохла. Эндрю сразу рассказал Аарону всё, как есть. Сколько можно мусолить одну и ту же тему, доказывая, что Эндрю поступил неправильно. Он не жалел о своем решении ни секунды тогда. И не пожалеет никогда в своей жизни. Аарон врезал бы ему снова, услышав эти мысли. Брату до сих пор страшно признать, что его мать была просто бездушной куклой, которую полностью поглотили наркотики. Итог был неизбежен. Что, на самом деле, Эндрю сейчас интересно, так это: какого черта Нил Джостен поступил в тот же самый университет, что и они? Эндрю знал, что Аарон и Нил все эти два года поддерживали связь, но учёба в Лос-Анджелесе — это уже перебор. Аарону предстоит ответить на все его вопросы, но прежде Эндрю нужно пережить очередную истерику брата. Это, кажется, никогда не закончится.