"А все могло быть по-другому..."

      Ранее утро не сулило Парижу ничего особенного. Колокола величественного собора отзвонили призыв к утренней молитве. В стенах собора слышно было бормотание толстенького священника, читавшего молитву в столь ранний час. Ряды церковных лавок были пусты, лишь кое-где в разных частях собора видны были опущенные головы стоящих на коленях людей.        В это время, где-то под крышей Собора Парижской Богоматери архидьякон Клод Фролло обучал своего воспитанника. Квазимодо был глух, но он умел читать по губам, и ему прекрасно давалось обучение. Его опекун и хозяин был высокий худощавый мужчина, на вид лет 40, в черной рясе священника. Его голова всегда была наклонена, лицо было непроницаемым, а взгляд… холодным, даже стеклянным. Когда-то он отрекся от всего ради служения господу и исполнял свой долг уже много лет. Его руки зачастую были согнуты в локтях, а пальцы скреплены, как - будто он всегда готов был к тому, чтобы сложить ладони в молитве. Запястья были тонкими, но худоба самих рук была незаметна из – за мешковатых рукавов рясы. Кисти рук уже покрылись морщинами, как и лицо – возраст берет свое. У него были густые темные волосы, на висках и на макушке уже виднелась седина. Квазимодо не сводил глаз сo своего господина, которого он чтил почти как Бога. Но звуки, льющиеся с площади, мешали Фролло сосредоточиться на обучении. Понимая, что шум просто так не угомонить, он встал, кивнул Квазимодо, показывая тем самым, что урок на сегодня закончен, и стал спускаться по лестнице.        Не понимая, что могло отвлечь господина, горбун решил спуститься по стенам на нишу и посмотреть, что же творится на площади. Аккуратно и быстро цепляясь за выступы, Квазимодо перебрался в очень удобное для наблюдения место – отсюда была четко видна вся площадь. Посреди площади стоял мужчина, широкий в плечах, одетый в лохмотья. Он выглядел как шут, и созывал народ на представленье. Люди подтягивались к площади, оставляя свободным лишь ее центр.        И вот, когда время пришло, откуда – то с окраины толпы послышались звуки тамбурина. Его перезвон заставил расступиться зевак, пропуская вперед прекрасную девушку с белой козочкой. Девушка встала в центр и начала танцевать, потряхивая тамбурином. Козочка прыгала вокруг нее, развлекая народ. Босая цыганка танцевала, ее юбка порхала, и мелькали стройные ножки. Ее черные волосы то и дело развивались в порыве ее грациозных, неудержимых прыжков и движений. Квазимодо сидел, не в силах пошевелится. Все его внимание было приковано к фигуре прекрасной девушки…       Клод Фролло, отвлеченный шумом от обучения Квазимодо, решил выйти на ступени собора и разогнать зевак и бродяг, собравшихся у церкви. Он решительно спустился ко входу. Надев на голову глубокий черный капюшон, закрывавший половину лица, он открыл большую дверь и вышел на улицу. Казалось, зеваки не обратили ни малейшего внимания на скрип громадных дверей, их взгляды устремлены были туда, в центр площади. Расталкивая зевак, священник обошел площадь и встал у одинокой деревянной балки, поставленной недалеко от центра. Он увидел наконец то, на что смотрели все. Прекрасная молодая девушка танцевала, постукивая в тамбурин и плавно двигая своим телом. Он смотрел, как завороженный, на ее движения и не мог сказать ни слова, язык его онемел. Он буквально навалился на столб, не в силах стоять прямо. Это чувство он испытывал впервые – когда тело исходит дрожью и все внутри клокочет и кипит. Цыганка наконец села, подобрав платье и слегка вытянув ножку, и запела. О, ее голос! Даже пение соловьев из райского сада не могло сравниться для Фролло с пением девушки. Ее голос переливался в душе, заставляя его сердце бешено биться, во рту у него пересохло, а в горле встал ком. Его желанием было только подойти поближе… Он начал плавно продвигаться вперед, стараясь не мешать людям, и наконец подошел довольно близко, но его не было видно за плечом здорового бравого детины, стоявшего ближе всех. Конечно, где же за таким увидеть темную фигуру худоватого священника.       Цыганка пела о горах и реке Андалузии, о ее небе… Козочка в это время ласкалась к ней, толкая носом под локоть. Девушка обнимала и гладила свою любимицу, не сбиваясь при этом не на ноту. Она пела с чувством, преисполненным любви к своей далекой родине, о которой ей рассказывала мать, и обводила взглядом всех стоящих вокруг людей. И когда взгляд дошел и до Фролло, он вздрогнул. Она просто пробежала глазами, не обратив особого внимания, но для него это был взгляд в душу, опустошающий все его существо. Ощущение, что сердце выпрыгнуло и упало на мостовую перед его ногами, не покидало священника. Он почувствовал дрожь в коленях. Не в силах больше терпеть, он резко отвернулся и пошагал к собору, расталкивая прохожих. В его голове бурлили тысячи мыслей… Проходя мимо двух людей, стоявших отдельно от толпы, он уловил нить разговора… - Кто этот ангел? – спрашивал у старухи – цыганки прекрасно одетый юноша, капитан стрелков, Феб де Шатопер, глядя на девушку, которая снова взялась за тамбурин и пустилась в пляс. Клод резко остановился и спрятался за стеной у крыльца. - Это Эсмеральда, воспитанница короля бродяг Клопена. Прекрасное дитя, самая добрая девушка из всех, кого я когда- либо знала…- сказала старуха и пошла в переулок. - Эсмеральда…- эхом повторил за ней священник. Он выглянул из – за угла, и увидев, что старуха ушла, подошел к капитану, скрестив на груди руки и стараясь сделать суровый голос. - Откуда пришла эта ведьма? Она совращает народ своими дьявольскими танцами и она привела с собой толпу оборванцев. - Кто кого привел, господин архидьякон. Она прибыла с табором цыган, недавно появившихся в Париже. Вот уже второй день вижу ее на площади и не могу налюбоваться ею… - Не смей даже думать о ней, о , грешная твоя душа! – вскрикнул Фролло и пригрозил пальцем капитану. Голос его срывался, а в висках стучало. - Я не священник, чтобы слушать проповеди и чтить церковные обеты. Любви подвластны все, вы согласны со мной? – спокойно сказал Феб, усмехнувшись. Фролло ничего не ответил ему. Он резко развернулся и пошагал к собору. «Любви подвластны все» - повторили его мысли. - Разгоните их, капитан. Хватит устраивать цирк на паперти святого собора, – сказал, не оборачиваясь, архидьякон, и его силуэт растворился под темными сводами собора.