"А все могло быть по-другому..."

Она почувствовала, как сквозь платок холодные пальцы священника сжали ей руку. Эсмеральда вздрогнула от неожиданности. Он глубоко вдохнул и резко открыл глаза. На выдохе послышался стон – вновь стали драть плоть изнутри поломанные ребра. Горбун поднял голову. Слезы текли по его щекам, но сейчас выражение лица его было просто ошарашенным. Девушка замерла, затаив дыхание. Гренгуар сделал шаг вперед и замер с открытым ртом. Клод закашлялся, снова простонав на выдохе. - Эсмеральда… - послышался его глухой шепот. С каким трудом его удавалось хоть что-то сказать! Он сильней сжал ее руку. - Я здесь, здесь… - испуганно говорила девушка, сжимая его ледяные пальцы. Она повернула голову с радостной улыбкой, хотя в глазах ее еще стояли слезы – Он жив, Гренгуар, жив! – поэт сглотнул, согласно закивав. Квазимодо, тряхнув головой и выводя себя тем самым из ступора, подскочил и, хромая, побежал к лестнице, чтобы позвать священников, которые помогут перевязать раны. Она не отдергивала и не отпускала руки, хотя очень сильно боялась. Чего боялась? Этого она сама не знала. В ней поселилась жалость и благодарность к этому человеку, спасшему ей жизнь. Но все же, любви к нему так и не было. Ну, сердцу же не прикажешь, верно? Хотя никто не сомневается, что, возможно, его любовь во стократ сильнее «любви» бравого капитана. Но с другой стороны, как бы это могло быть? Священник Собора Парижской Богоматери и простая цыганка. Возможно ли это? Ему пришлось бы уйти из церкви, а во дворе чудес его не приняли бы за своего. Или он мог бы оставить ее в соборе, каждый раз скрывая, что отрекся от Господа. Любой из этих выборов был бы коварной игрой. Но, ни одной из этих игр не удастся случиться, потому что, как я заметила выше, сердцу не прикажешь. Она ничего не ощущала, кроме сожаления и благодарности. Она смотрела на его бледное лицо. На губах была кровь, зубы тоже были в крови. Лицо его было искажено болью, выражение муки явно проявлялось на нем. Он хрипло дышал, глаза его судорожно бегали по потолку, будто он ничего не видел. Она поднялась с колен и аккуратно провела рукой по его волосам. Он слегка повернул голову, но взгляд так и не смог сфокусировать. Она прижала руки к груди, понимая, что он не видит ее. Ослеп? Из-за нее? - Эсмеральда? Я не вижу тебя, но знаю, что ты рядом… Ты жива…- Клод закашлялся, зажмурившись от боли в груди, а потом снова открыл глаза и начал судорожно, как будто в панике, бегать взглядом. Он пытался увидеть ее… Так хотел увидеть… Но зрачки когда-то темных глаз покрылись пеленой. Она зажала рот ладонью, пытаясь не разрыдаться от такого зрелища. Ее терзанья прервали монахи, вошедшие в келью. В руках у одного был таз с водой, второй нес пару белых полотенец, остальные несли простыни и разрезанную на полосы ткань. Они безразлично окинули взглядом поэта, стоявшего возле стола, спокойно посмотрели на цыганку, которая замерла возле кровати. За монахами вошел высокий седой старик, видимо, главный. Он посмотрел на Гренгуара и жестом показал поэту на дверь. Тот покосился на Эсмеральду, но послушно двинулся в сторону выхода. На пороге он столкнулся с Квазимодо, который шел вслед за монахами, но по причине своей хромоты все же отстал. Горбун отошел, пропуская его. Он замер возле порога, щекой прижавшись к шершавому дверному косяку. Монахи, не обращая внимания на Эсмеральду, окружили Фролло и начали смачивать полотенца и обтирать кровь. Клод аккуратно брал за руки монахов, которые пытались стереть с его лица кровь. Они спокойно продолжали свое дело, осознавая ситуацию. Кто – то уже расстегнул рясу, оглядывая ребра и бинтуя раны. Старший смотрел на цыганку в спокойном ожидании, пока она переведет взгляд с архидьякона обратно на него. Так и не дождавшись этого момента (девушка как – будто оцепенела, взгляд ее бегал по торсу Клода, осматривая каждую рану и провалы ребер), он сделал шаг к ней и кашлянул. Она, слегка вздрогнув, резко перевела на него глаза. - Дитя мое, что случилось? – он был спокоен, но в глазах и в голосе была тревога. Еще бы – искалеченный священник, рядом с ним знакомая всем цыганка, вся в крови, возможно, его крови… - Святой отец, я… - глаза забегали. Она захлебывалась воздухом, пытаясь найти нужные слова. В итоге она не выдержала, и, заплакав, упала на колени и схватилась за низ рясы священника. – Это я виновата! Я пыталась прыгнуть, а он… он прыгнул за мной… Господи, что же я натворила… - священник присел на одно колено и взял ее за руки. - Ну же, дитя мое. Нельзя корить себя. Отчаяние грех, но ему подвластны мы все… Идем со мной. Он вывел ее из кельи и тихонько закрыл дверь. За постепенно закрывающейся дверью исчез и Клод. Она успела увидеть как священники всем составом, стараясь не задеть ребра, повернули на бок. Боже! Вся спина была в крови, кожа ободрана, где то даже стерта до мяса… Это было так ужасно… Эсмеральда с болью закрыла глаза, но все еще видела эту худощавую спину… -Вам лучше остаться здесь на время. А то солдаты могут вернуться, - сказал святой отец, внимательно вглядываясь в перепуганное лицо девушки. - Но он же… Он же жив! Они думают, что он умер, что я убила его! – она невольно обернулась на дверь. - Да, он жив. Да, вы невиновны, и он сможет оправдать вас. Но в данный момент, как вы видите, его состояние оставляет желать лучшего. – Эсмеральда обняла себя руками и поникла головой. -И кстати, дитя мое. Тебе лучше переодеться. Сестры подыщут тебе что-нибудь из одежды. Подожди их в комнате, – он кивнул на дверь в комнату, в которой уже жила Эсмеральда. Она покорно кивнула и зашла туда, закрыв за собой дверь. Девушка увидела всю ту же комнату, ничего не изменилось. Разве что цветок лежал на кровати. Этот цветок оставил Квазимодо, когда она ушла из собора. И сейчас лежала там, слегка засохшая, красная роза. Где он взял розу? А, кто знает. Да и не особо это важно. Она на цыпочках подошла к кровати, взяла розу, прижала к груди, и, развернувшись, упала на кровать. Эсмеральда смотрела в потолок, проматывая в голове происходящее. Она нежно перебирала кончиками пальцев каждый бархатный лепесток. Почему он не позволил ей умереть? Ведь, если бы она умерла, его мучения закончились бы… Или… О нет, даже сложно представить, насколько сильно ошиблась в этой мысли Эсмеральда. Мучения закончились бы? Большего вздора и представить невозможно! Когда умирает любимый человек, мучения только начинаются. Видеть его, слышать его голос, чувствовать его дыхание, ловить каждое движение и каждый взгляд… Счастье же! Когда мысль о человеке греет (ну, в данном случае, обжигает и в какой-то степени мучает), но внутренняя сладость перебарывает. И тут раз! И все. Человека нет. Ты думаешь: а как это, нет? Он же был рядом, улыбался, а тут исчез и все? Не верю. И самое страшное начинается, когда осознаешь, что происходит. Если бы она умерла, он бы не верил, метался, терзал себя, винил бы себя в ее смерти. А потом просто покончил бы с собой. А сейчас он рад, рад потому, что она жива, хотя сам он, возможно, уже не жилец. Все эти мысли сейчас терзали девушку, заставляя ее сердце трепетно сжиматься. Но ее размышления прервал стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в комнату вошли три монашки. У одной таз с водой, у другой полотенце, а у третьей в руках была монашеская ряса. Эсмеральда подняла одну бровь. Ей сложно было представить себя в образе монашки. Однако, голову покрывать ее никто не заставлял, так что ее образ не был бы завершенным. Девушку раздели, обтерли ей руки и ноги. Забрали у нее окровавленное платье и помогли одеть рясу. Коротко кивнув, они ушли, не сказав ни слова. Цыганка вновь села на кровать и взяла отложенный в сторону цветок. Но тут же вздрогнула от следующего стука. Слегка приоткрылась дверь, и из-за нее послышалось виноватое бормотание Квазимодо: - Я не хотел беспокоить вас, но хозяин… - он чуть-чуть толкнул дверь, и стало видно его уродливое лицо. – Хозяин зовет вас. Я не слышу, но я вижу, что он говорит… Эсмеральда подскочила, быстрыми шагами подойдя к двери. У самого порога она остановилась и, протянув цветок Квазимодо, сказала одними губами «Спасибо тебе». Быстрые легкие шаги застучали по каменной плитке. Горбун обернулся ей вслед, с нежностью держа розу за стебель кончиками пальцев. Уже темнело, и оставшиеся закатные лучи освещали дверь в келью священника. У самой двери она остановилась и, выдохнув и набравшись смелости, тихонько приоткрыла дверь.