Dear Neighbor

Самая большая ложь, которую друзья могут сказать друг другу: «Между нами ничего не изменится». И оба могут искренне верить в эту идею. Но откатиться к состоянию, когда взгляд не ласкает нежно лицо, которое губы хотят коснуться вновь; или же когда грудная клетка ровно поднимается в такт дыханию при случайном прикосновении, — невозможно. Барьеры сломаны, и на обломках растут дикие цветы, чьи лепестки заполняют звенящую пустоту в груди. Это состояние беспокоит Сынмина. Его тревожит то желание, которое он остро чувствует кожей, когда Хёнджин рядом. Они сталкиваются взглядами в общей компании и становятся абсолютно неловкими. Прячутся за спинами друзей, натягивают безразмерные футболки и худи до колен так, чтобы скрыть свои переживания от любопытных глаз. А после оба идут на кухню, чтобы принести ещё бутылки пива или снэки. Конечно, это только предлог, потому что помимо дружбы теперь их связывает ещё один секрет. Вероятно, его лучше сохранить в тёмных комнатах квартиры. Сынмину нравится целовать Хёнджина. Ему безумно нравится быть желанным; это чувство ему дарят, жадно целуя и нашёптывая нежности в острые ключицы и краснеющие уши. И Сынмин искренне наслаждается минутами близости, когда друг кутает в тёплые объятия; а когда они остаются наедине — падает перед ним на колени и тянется к ширинке. Мысли путаются. Путает Хёнджин со своими блестящими от желания глазами и пухлыми влажными губами, которые повторяют в исступлении Сынминни, пока сам Сынмин перекидывает через него ногу и трётся сквозь плотную ткань одежды. Оба понимают, что стоим им заняться сексом с проникновением, то они сгорят. Исчезнут в чувствах, что сжигают их изнутри. По этой причине они довольствуются петтингом и минетом, удовлетворяя желания тел, что тянутся друг к другу магнитом. Сынмин не исключает, что былая влюблённость в Хёнджина остаётся в его голове как детская, как своеобразный незакрытый гештальт. Но боль в груди всегда напоминает, что на месте Хёнджина он видит другого. И он едва сдерживается, чтобы, сгорая в стыде, не выстонать чужое имя вслух. Того, кто кидает ему вслед красноречивые взгляды по утрам, когда они сталкиваются на этаже; бросает колкие фразы при встрече; и не может прожить ни дня без созданного на пустом месте конфликта. А после той сцены Сынмина с Хёнджином ночью, Минхо очевидно срывается с цепи. Его фразы становятся более едкими, ухмылка — острее. А он сам щурится, когда видит соседа в обществе закадычного друга. В такие моменты его язык становится помелом, и он говорит все гадости, которые только приходят в голову. Это ранит Сынмина. До слёз и тихого мычания в раскрытые ладони. Солёные капли Хёнджин сцеловывает, если ему позволяют. И с особым удовольствием утягивает друга за собой на кровать, чтобы, укрыв объятиями, стирать неприятные моменты поцелуями. Лёгкие прикосновения-бабочки покрывают лицо Сынмина. Он плавится под ними, забывает в моменте о зияющей в груди дыре, что разрастается с каждым днём и отравляет его изнутри. А Хёнджин старательно не думает, что другое имя шелестом листвы дрожит в глазах напротив. Он предпочитает не думать; топит сомнения в нежности и самообмане. Потому что впервые в жизни влюбляется. Хёнджину нравится возвращаться в место, где в нём нуждаются. Ему нравится быть рядом с Сынмином даже в тишине. Он ощущает комфорт, когда они просто лежат на кровати, сплетая пальцы, вслушиваются в капли дождя, что крупными каплями разбиваются о стёкла. Так же разбивается и Сынмин в момент принятия больной привязанности. Он делает это неосознанно — затягивает путы на шее Хёнджина плотнее. И тянет, утаскивая за собой на дно. Последняя попытка оттолкнуть безуспешна, потому что после жалобного «Уйди», Хёнджин остаётся и готовит ужин. Изредка поглядывает на Сынмина, после чего уходит в спальню, откуда слышится разговор, сводящий хозяина квартиры с ума. Отрывки фраз доносятся до Сынмина, и он считает себя ужасным человеком. Ведь он так дорожит другом, которого разбивает своей нерешительностью и эгоизмом. Но поставить точку не получается ещё долгое время, потому что физиология, страх обидеть и боязнь остаться на дне, — давят на плечи тяжелым грузом. Однако скрывать слона в комнате вечность не получится. Сынмин решается на сложный разговор, когда Хёнджин в очередной раз ластиком стирает серость дня. В этом и разница между двумя людьми, которыми окружает себя Сынмин. Один из них — ластик, в чьи объятия он падает, чтобы забыться. А другой — краски, что рисуют на белом холсте. Иногда мажут тёмными цветами болотного гнилого оттенка, но стоит глазам столкнуться, холст покрывается янтарём, переливающимся в солнечных лучах. К Минхо Сынмина тянет. Сквозь колючие шипы и едкие слова к самой сути, которую понимает даже Хёнджин. Но последний всё равно не сдаётся. Если несколько недель назад он правда желал свести Сынмина и Минхо, толкая друга в чужие объятия, то сейчас он в ужасе. Замирает, когда с зацелованных губ срывается «Мы заигрались». Хёнджин уходит, громко хлопнув дверью. Он злится на самого себя, открывшего сердце не в самый подходящий момент и, возможно, не тому человеку. Потому что он не дружит с теми, с кем спит. Ради Сынмина придётся изменить принципы — он не может потерять его. И совершенно точно не может разрушить устоявшуюся компанию чувствами. Ведь он — игрок; тот, кто не относится серьёзно к людям и отношениям. Он меняет партнёров, но тонет, задыхаясь в одном человеке, что всегда был рядом. Как иронично. Это происходит с Хёнджином впервые, но он справится. Оказывается, даже самый опытный игрок может один раз проиграть. Так неосторожно и больно разбить собственные же фигуры на доске.

***

Просыпаться рано утром с разбитым внутри миром, — тяжело. Сынмин лежит в кровати долго. Он не торопится открыть глаза, тайно надеясь, что последний месяц — это огромная шутка. Всего лишь ночной кошмар, а не затмение разума на фоне гиперфиксации на одной личности, которую он продолжает желать. Именно желать. Здесь нет места трепетным чувствам, что карамельной нежностью наполняют вены и заселяют бабочками живот. Сынмин остро ощущает жажду, разрастающуюся в вожделение, что ложится чётким «Я хочу Ли Минхо» на кончик языка. Сопротивляться этому больше нет сил. Рациональность проигрывает в битве, гремящей в голове Сынмина. Слизью скатывается по стенкам мозга и испаряется от злости, что разрывает парня. Расстояние между двумя квартирами — десять шагов. Их Сынмин преодолевает быстро. И сталкивается нос к носу со своей проблемой. Минхо пугается, когда его чуть не сносит с ног не дружелюбный этим утром сосед. Однако быстро навешивает на лицо привычную маску: приторная улыбка и лёгкий прищур. Это так раздражает Сынмина. — Я тебя ненавижу. — Разве? — уголки губ Минхо ползут вверх. — А ты ненавидишь меня. — Допустим? — Нам нужно переспать, чтобы решить это, — Сынмин серьёзен в своём решении. Ему нужно закрыть очередной гештальт и пережить то, что греет воспалённый мозг. — Что скажешь? Замешательство Минхо длится всего несколько секунд. Он достаёт из кармана куртки телефон, выбирает контакт из последних набранных, и нажимает на кнопку вызова. Ещё никогда гудки не казались Сынмину такими долгими. — Хён, извини, сегодня в бильярд без меня. Взгляд Минхо оценивающий. Он скользит по шее, на которой ещё виднеются чужие засосы. И Минхо точно знает, чьи губы старательно касались этих мест. — Извини, дела, — кончик языка облизывает сухие губы. Сынмина бросает в дрожь от этого. — Сегодня я катаю другие шары. Телефон снова исчезает в кармане куртки, а Сынмина втаскивают за локоть в квартиру. Цепкая хватка болью отдаёт в плечевой кости, но больнее становится, когда спина ударяется о ручку шкафа, стоящего в коридоре. Гримаса боли должна мало беспокоить Минхо, по мнению Сынмина, но тот бросает тихое «Извини», после чего хватает парня за запястье и ведёт по длинному коридору. — Мой руки. Спальня справа. — Мою руки. Сынмин повторяет за Минхо, в прострации не замечая усмешку в спину. Он всё ещё в отрицании того, что через несколько секунд окажется тем, кого больше всех ненавидел весь последний год. Ведь помыв руки и, оказавшись в комнате соседа, он станет одним из посетителей этой квартиры. Всего лишь тем, кого не такой уж идеальный Ли Минхо трахает после своей не идеальной работы. Но эта мысль только огнём подстёгивает Сынмина. — Ты же не обвинишь меня в изнасиловании, когда всё закончится? — Минхо снимает с себя рубашку через голову. — Стоит ли мне взять с тебя расписку? — Я просто хочу, чтобы ты... — Продолжай, котёнок. Что ты хочешь? — Чтобы мы... вернее, ты... Сынмин путается в словах. Он мямлит, пока его глаза ощупывают подтянутое тело, которое он уже видел ранее. Возможно, именно тогда и начинается его одержимость. А может, ранее; те звуки из соседней квартиры — провокация, разрушившая идеальный маленький мир Ким Сынмина. Губы Минхо — другие. Целовать их странно. Ассоциация с зефиром тут же проскальзывает в голове Сынмина; и, пожалуй, это единственная адекватная мысль, потому что всё, что парень сейчас может — отдаться движению чужой челюсти, невольно подстраиваясь под медленный ритм, что кружит голову в вальсе. В это же время сравнения мелькают вспышками на фоне, когда Минхо пальцами сжимает челюсть и шею Сынмина — Хёнджин так не делает. Минхо очевидно доминирует, Хёнджин обычно позволяет вести Сынмину. Вечно романтизирующий определённые аспекты жизни, Сынмин наивно полагает, что на нём порвут одежду, в порыве страсти будут обжигать мочку уха шёпотом. Но вместо этого он слышит вполне ровный тон голоса. Но он не знает отказа. — Не прячь стоны, котёнок. — Я не... — Ты же такой послушный. Идеальный сосед Ким Сынмин, — язык Минхо касается напряжённой шеи, оставляя влажную полосу. — Побудь послушным для меня. Минхо решает прошептать прямо в алые губы, что тянутся за очередным поцелуем. Это действует на Сынмина почти как гипноз. Он чувствует как стон вырывается из него, зарождаясь где-то глубоко внутри. Он словно сбрасывает с себя тяжёлые оковы и вкушает прекрасную свободу. — Тебе нравятся послушные? Сынмин двигает бёдрами так, чтобы точно задеть пах Минхо. Ему это удаётся — последствия отражаются в медовых глазах с золотой радужкой, тут же окрашивающейся цветочным тягучим мёдом. — Мне нравятся те, кто хочет меня, Сынмин-а. Ты же думал обо мне, когда спал с ним? — Минхо давит на больное. Только в его картине мира это больное принадлежит не Сынмину, а ему. — Представлял... меня? Рука Минхо проникает под широкую футболку. Подушечки пальцев нежно очерчивают пупок и ореол вокруг. После чего ладонь перемещается на грудь Сынмина. И тогда Минхо понимает, какой его партнер чувствительный. Он тает от элементарных прикосновений. — С ним я не думал о тебе, — ложь на выдохе, чтобы сказать в итоге правду. — Но я дрочил. Много. И думал, блять, о тебе. Губы Минхо изгибаются в хищном оскале. Его радует, что не только он ощущал этот природный магнетизм, что сталкивает их в одной постели сейчас. С самого первого дня знакомства между ними пробегает не чёрная кошка, а дух похоти, упорно сводящий их в таком смысле. И испробовать Сынмина, такого послушного и мягкого, — больная мечта, о которой грезит Минхо ночами. — А я думал, что хорошие мальчики не дрочат. — Они просто не попадаются. Сынмину хватает сил лишь бормотать себе под нос. На полноценные ответы и препирательства нет сил, а Минхо всё медлит. Специально дразнит и играет, наслаждаясь властью. Она вся сейчас сконцентрирована в его руках, таких тёплых и больших. В них Сынмин очень нуждается, как и в его губах. — Нетерпеливый малыш. Минхо резко стягивает спортивные штаны и бельё с Сынмина. Пользуясь растерянностью парня, он снимает бельё и с себя; с ухмылкой на губах Минхо трётся своим членом о член Сынмина, что сопровождается болезненным стоном под ним. — Ты извращенец. — Ты буквально только что сказал, что дрочил на меня и спал с другим парнем, чтобы забыться, котёнок. — Это не... не так. — Расслабься, — кончик носа трётся о линию челюсти. — Твой грязный секрет в безопасности со мной. А ты и твоя задница — нет. Сынмин теряется. Он пытается найти подходящий ответ, но остаток сознания рассыпается в прах, когда язык Минхо касается пульсирующей головки. Минхо больше не играет. Он старательно вылизывает член Сынмина, выбивая из парня все мысли и жаркие споры. То, как сосед тщательно работает языком, — сводит с ума. Сынмину так нравится, когда Минхо берёт в рот особенно глубоко. Он сходит с ума, чувствуя мягкое нёбо; дыхание на лобке и как слюна стекает тяжёлыми каплями вниз к яйцам. Движения головой становятся резкими. Комната наполняется пошлыми чавкающими звуками, отчего Сынмин чувствует себя грязным. Но невероятно счастливым. — Я близко, — он стучит ладонью по плечу парня. Двигает бёдрами, пытаясь приблизить финал, но внезапно ощущает лишь холод. — Почему... почему ты остановился? — Ты кончишь от моего члена, сладкий, — Минхо похлопывает его по бедру. — Перевернись. Сынмин скулит, ощущая пальцы Минхо в интимных местах. Прикосновения там обжигают. Но и этого Минхо мало, — он планирует уничтожить Сынмина сегодня. Разложить его не только в своей кровати, но и на молекулы; так, чтобы на следующий день его любимый сосед ощущал на себе всё, что Минхо подарит ему этим вечером. Это месть. Это было задумано горячей пикантной местью, которую подают под железной крышкой. Но только Минхо сейчас осознаёт, что сам же накрывает себя крышкой, оказавшись между бесконечных ног. Особенно остро он ощущает это, когда его язык скользит между ягодиц Сынмина, — это определённо нравится парню под ним, который пытается получить больше. Тогда Минхо обхватывает его член рукой и начинает ласкать головку, сочащуюся естественной смазкой, пока языком проводит мокрую дорожку от яичек до ануса. Сынмин стонет в подушку, зарываясь в неё лицом. Его умеренно-громкие стоны так заводят Минхо, но ему приходится оторваться от ягодиц, молящих быть вылизанными. Он хочет довести Сынмина до крика и дрожи сегодня, но идея-фикс сделать это членом, — не отпускает его. — Мне стоит поблагодарить Хёнджина, что он подготовил тебя для меня? Два пальца, обильно смазанные лубрикантом, свободно погружаются с хлюпающим звуком. Минхо боится сделать больно в их первый раз, поэтому выдавливает много смазки. К его удивлению, Сынмин не нуждается в подготовке. Он приходит в логово врага готовым. В древние времена это, наверное, посчиталось бы белым флагом. — Мы не спали! — Сынмин вскрикивает, когда Минхо погружает три пальца, — Я сам. — Какой самостоятельный котёнок. И сам дрочит, и растягивает себя, — Минхо ощутимо кусает Сынмина за плечо. — Впредь не отнимай у меня работу. Минхо льёт смазку на свой член, а после и на ягодицы Сынмина на всякий случай. Ехать в больницу после близости совсем не хочется. Но, вероятно, его самого можно будет увозить на скорой, потому что его голова готова лопнуть, когда он медленно толкается в Сынмина, остро ощущая как узко внутри. Его член оказывается сжат со всех сторон, — ему кажется, что он ощущает давление не только там, но и в висках. — Я умираю, — Сынмин лепечет между стонами, сжимая простыни в руках. — Ещё никто, — Минхо осторожно двигается, — не умирал от члена в заднице. Это звучит как вердикт, которому Сынмин беспрекословно верит. Когда он привыкает к ощущениям внутри себя, то сам начинает немного двигаться, упрощая задачу Минхо. Тот всё ещё боится сделать больно. Поэтому увлекается поцелуями, покрывая ими спину и шею парня. Сынмина от этого ведёт еще больше. Он практически задыхается, когда Минхо выходит и толкается особо глубоко. — Ты смерти моей хочешь? — Французы называют оргазм маленькой смертью. — Мы, блять, на лекции сейчас? Сынмин много матерится во время близости. Больше, чем в реальной жизни. Минхо находит это очаровательным, поэтому едва сдерживает в себе смех. Так можно и на всю жизнь травмировать чью-то психику. — Я бы трахнул тебя в аудитории. На столе преподавателя. — Заткнись. — Ты смущаешься? — Минхо специально замедляется. — Мой хороший мальчик стесняется? Сынмин готов поспорить, что на красивом лице позади сейчас яркая ухмылка. Он обязательно сотрёт её поцелуем позже. Но пока весь его мир концентрируется на слове «Мой» и на члене Минхо, который так идеально заполняет его. Парень вздрагивает, ощущая влажные поцелуи на шее. Это только приближает оргазм. По его щекам текут слёзы, и Сынмин хочет верить в то, что они — следствия удовольствия. — Я близко, — Минхо наваливается на него сильнее и меняет угол проникновения. Сынмин в это время хаотично водит рукой по своему члену. Он так хочет кончить с именем на губах; сгореть в протяжном стоне и своём стыде. Эхом он слышит стоны сверху, от которых его размазывает по матрасу только сильнее. — Я то-тоже. Почти... — Давай, мой мальчик. Кончи для меня. Минхо обессилен. Его бьёт мелкая дрожь до самых кончиков пальцев. Он отчётливо слышит стук не только своего сердца, но и Сынмина. Он больше похож на звук стиральной машины или какой-то барабан оркестра. В расплывчатом сознании Минхо возникают разные образы, пока он пытается прийти в себя. Обычно после оргазма Минхо не разговорчив. Он говорит ещё больше глупости, чем в повседневной жизни. Но рядом с этим соседом он просто не может заткнуться. Ему хочется говорить всё, что приходит в голову. — Ты же не залил своей спермой мою кровать? Будешь вылизывать. Сынмин тяжело дышит. В голове Минхо мелькает, что затраханным тот выглядит ужасно сексуально. Но эту мысль он, пожалуйста, оставит при себе. — Ты же не залил своей спермой мой зад? — Сынмин приподнимается на локтях, поворачивает голову в сторону. — Будешь вылизывать. — Эй, это моя фраза! — Ага. Ну, теперь я хотя бы знаю, почему все орали в твоей квартире. — Хочешь сказать, что я хорош в постели? — лицо Минхо светится как рождественская гирлянда на ёлке. — Они кричали от ужаса. — Эй, сосед. Ты нарываешься. — На что? — Сынмин переворачивается на бок так, чтобы их глаза были на одном уровне. — На мой член, который выбьет из тебя дурь. Они молчат несколько секунд, а после взрываются диким хохотом до слёз в уголках глаз. Всё напряжение, что месяцами копится между двумя квартирами, — смывается позже в душе вместе с пеной с запахом ванили. На него, конечно, жалуется Сынмин. Но его быстро затыкают уверенным поцелуем. Минхо решает, что пока с вредным соседом можно бороться только таким способом. Сынмин жмурится, делает глубокий вдох, когда они выходят из душа. Это не остаётся незамеченным. — Жалеешь? — А должен? — Ты можешь не отвечать вопросом на вопрос? — Нет? — Ты реально раздражаешь. — Ты меня больше. Минхо притягивает Сынмина к себе за талию, плотно обхватывая край махрового полотенца, повязанного на бёдрах. — Если мы когда-нибудь пожалеем об этом, один из нас съедет. Договорились? Сынмин кивает отражению в запотевшем зеркале. Видеть их вместе — странно. — Сынмин-а? — Мгм? — Насчёт спермы я не шутил, — Минхо целует парня в шею, всё ещё обнимая за талию. — Ты идиот. — Но я тебе хоть немного нравлюсь, иначе... — Заткнись, — Сынмин пытается выбраться из удушающего захвата. — В целом, у тебя есть то, что может заткнуть меня. В глазах Минхо — черти сжигают мосты. А Сынмин не может перестать сыпать искрами из глаз каждый раз, когда этот парень открывает рот. Им двоим ещё многое предстоит обсудить и решить. Вероятно, даже поговорить с Хёнджином вместе. Но пока Сынмин не хочет ни о чём думать. В конце концов, он уже отомстил Минхо, пробравшись через все колючие шипы к самому сердцу, стук которого сейчас так отчётливо ощущается позади. Всё-таки месть — это блюдо, которое подают пикантно горячим. Под железной крышкой.