Лето. Лагерь. Любовь.

Раздражающее щёлканье шариковой ручки заполняет всю комнату. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Кажется, даже самого терпеливого ребёнка выведет из себя этот звук. Миша и сам не понимает, когда начинает ей щёлкать. Вышло как-то само собой. Вот он сидит и пишет романтическое послание, которое никак не хотело складываться в стих, на любезно одолженной у кого-то бумаге. Вдруг — бац! И в него уже вперились разозлённые взгляды. Горшенёв застывает на секунду, поднимает руки в капитуляции, чтобы потом кинуть ручку Глебу и скомкать листок с неровными краями, запихнув его в карман куртки. Парни возвращаются к своему разговору, больше не обращая на него никакого внимания. Становится скучно. После прошедшего в день открытия конкурса визиток, где их отряд занял первое место, от Миши все вдруг отстали. Нет, конечно, он был уверен, что выступил отлично, даже сам от себя такого не ожидал, но всё же… про него как будто бы резко забыли. Даже Андрей Сергеевич, хотя и тот нет-нет да кидал задумчивые взгляды. С Юркой они поссорились на третий день и до сих пор не разговаривали. Тот обиделся на Мишу за то, что он взял без спроса его гитару и, по его словам, «расстроил струны». Поэтому теперь Юрка гордо ходил в паре со своим другом Пашей, а Миша — в полном одиночестве. Ску-ко-та. Возникало ощущение, что она уже пробралась ему под кожу, скребясь по рёбрам и провоцируя сделать что-то такое, чтобы его опять заметили. Чтобы обратили внимание. По-настоящему. Не брезгливый, не презрительный, не незаинтересованный и даже не внимательный взгляд голубых глаз — нет, ему хотелось, чтобы до ненависти, до сорванного горла. Чтобы красные полосы… нет. Он запрещает себе об этом думать и насильно передвигает вектор мыслей в другую сторону. Шестерёнки в его голове встают на место с едва заметным щелчком, а скука перестаёт противно скрестись. Вот оно. Он устроит крестовый поход. Миша хихикает от этой мысли и почти тут же скрывает улыбку, внимательно осматриваясь, не заметил ли кто. Но нет, все продолжают заниматься своими делами. Горшенёв слишком резко вскакивает с кровати и направляется к вожатской, надеясь, что из старших там только один. Удача чересчур долго сегодня ему улыбается, даже ослепляет, потому что он чуть было не встречает носом открывшуюся дверь. Спешащий на репетицию Андрей Сергеевич останавливается лишь на секунду, замечая, что что-то не так. — Андрей Сергеевич, можно я до туалета прогуляюсь? Прихватило чутка. Балу… тьфу, то есть, Александр Валентинович уже в курсе, — Миша корчит самое страдальческое выражение лица, на которое только способен, параллельно молясь, чтобы вожатый не уловил и капли лжи в его голосе. — Иди, — Князев окидывает его взглядом с головы до ног, а потом, что-то решив для себя, машет на него рукой, почти тут же убегая из домика. Горшенёв хищно улыбается, однако радоваться пока рано. План был прост, как швейцарские часы, и Миша был рад, что первым ему на глаза попался именно Андрей Сергеевич. Если Шуре ещё можно было наплести любую херню, в которую тот охотно поверит, то что делать со вторым вожатым, Миша не знал. На него он наткнулся во внутреннем дворе. На секунду пронеслась мысль о том, чтобы рассказать всё старшему товарищу, но Горшенёв тут же отмахнулся от неё, сочтя за нелепый бред. Нет, Шура сейчас был хуже классового врага, он был предателем, а ещё вожатым, пусть и не таким важным, как Андрей Сергеевич. — Ну и что за тени блуждают возле дома? — Шура, как всегда, бьёт не в бровь, а в глаз. — Да что начинается-то?! Я, вообще-то, по партийному заданию иду! Андрей Сергеевич же на репетицию свинтил, а деткам сказки кто читать будет? Вот, решил подсобить, авось где зачтётся, — Миша искренне радуется болтливости девчонок, которые восхваляют таланты Сергеевича к сочинительству, и тому, какой популярностью его сказки пользуются у младших. — Что-то не замечал за тобой раньше альтруистских наклонностей, но раз Андрей Сергеевич разрешил, то иди тогда, — говорит Балунов, игнорируя его уж слишком довольную физиономию. Миша только пожимает плечами, мол, «партия сказала — надо выполнять».

***

Стараясь не отсвечивать на главных улочках, юный крестоносец держит курс к заветной дыре в решетчатом заборе за заброшенной беседкой. Раньше беседка пользовалась большой популярностью среди парочек, ищущих уединенное место, чтобы провести время вместе. В последние же дни она в основном привечала вожатых, собирающихся для ночных попоек, пребывать на которых Миша удовольствия не имел, но слышать про них слышал. — Так, а это что за чёрт?! — не сдерживает удивления Горшенёв, завидев лысую макушку, юркнувшую в ближайшие кусты. — Эй, а ну сюда иди! Хер ли ты тут шастаешь?! — Бля, это ты… Я уже думал, труба, — из кустов показался новый знакомый, с которым Миша не поделил дорогу пару дней назад. — А сам-то что тут забыл? За территорию собрался? Ай как нехорошо! Нарушаем?! Парнишка выжидающе глядит, а потом противно гогочет, пока Миша смотрит на него с подозрением. Почему-то это лысое недоразумение, желающее навязать ему своё общество, не вызывает никакого доверия. Его присутствие заставляет напрягаться и следить за каждым словом и движением. — Фух, думал, не дождусь твоего триумфального возвращения к гениальным приколам, — он лукаво лыбится. — С собой возьмешь? — Ты куда разогнался?! С какого хера я тебя брать должен? — попутчиков Горшенёв не любил, тем более левых чертей из кустов, которые его, по всей видимости, считали местным божеством. — Да я ровный тип, взять тех же улиток. Даже у нас было слышно девчачий визг, жаль рожи вожатых не увидел, по-любому охренели, — он самодовольно улыбается, было видно, как этот фрик пытается стелиться перед уважаемым в его глазах старшим шутником. — Оценил моё творение? «Ах ты, сучёныш, на меня ж твою херню повесили… Пизда тебе». — Так вот за чьи проделки я пизды получил! Ну, что ж, хорошая смена растет, — Горшенёв решает подыграть, пока размышляет над планом возмездия. Недолго думая, он делает вывод — пусть лучше этот тип будет у него на виду, того гляди ещё о чем-нибудь проболтается. — Ладно, хер с тобой, нести поможешь. Шоссе уже виднеется впереди, когда Миша решает завязать разговор со своим вынужденным подельником, потому что в тишине идти откровенно надоело. Он ещё раз оглядывает парня со второго отряда с ног до головы. Бритый налысо, в какой-то грязной около-армейской куртке и тяжелых гадах. В голове мелькает мысль, что драк этот тип повидал немало, если сам не выступал их зачинщиком. Он выглядит как типичный представитель скинхедов, и Горшенёв нервно ухмыляется. Настолько карикатурно, что и представить трудно, что такие еще остались. — Тебя звать-то как? Моё имя, как выяснилось, только леший не знает, и то не факт, а ты всё ещё под инкогнито шаркаешь. — Ну так Хрящ я, — отвечает парень, одновременно будто стараясь рвануть от Миши хотя бы на пару метров вперёд, благо дорога стала просторней и нужда дышать в затылок отпала. — Чего? Эту херню с погонялами корешам своим оставь. Нормально как зовут? — Да матушка у меня верующая, Пантелеймоном назвала. Хер выговоришь. — Ладно, Хрящ так Хрящ, — он хмурит тёмные брови и пинает попавшуюся под ноги шишку. Миша видел всяких людей, но этот — будто чья-то ехидная шутка над реальностью. — Меня Горшком раньше звали, когда мелким ещё был, так что можешь так. Но орать будешь — им тебя и огрею, за мной не заржавеет найти. — Понял-обработал, — Хрящ подмигивает ему и они замолкают на остаток пути, погруженные каждый в свои мысли.

***

Насвистывая весёлую песенку себе под нос, Шура идёт по плитке, уложенной камнями различной формы. Андрей на репетиции, отряд вроде как сидит тихо, Миша читает сказки младшему отряду. Красота, не иначе. Балунов, приближаясь к курилке, скрытой за кустами и плотно растущими соснами, на ходу достаёт пачку сигарет и зажигалку, как вдруг замечает старого знакомого. — Ну, как дела, Реник? — дружелюбно интересуется он, закуривая и присаживаясь рядом на скамейку. Вожатый самых младших ребят выглядит потрёпанным и уставшим, будто не спал как минимум пару суток. Скорее всего, так и было — мало кого семилетние дети не утомляют за день своими криками и активностью. Саша отрывает взгляд от сигареты, ненадолго задерживается им на Шуре и смачно ругается. — Довели меня, проклятые дети, ей-богу, еле угомонил, — он недовольно кривит губы и поправляет съезжающие на нос очки. — Я скоро грех на душу возьму и буду их в лужах топить, только чтоб не орали. — А чё, Миша всех сказкой не отвлёк? — Миха? Сказкой? В каком смысле? — недоумённо переспрашивает Леонтьев, усмехнувшись вдобавок. Такая реакция сбивает с толку. — Блять… — за пару секунд к Шуре приходит осознание, —…вот же сучёныш. Он тут же топчет недокуренную сигарету и вытаскивает телефон из кармана, набирая номер второго вожатого уже на бегу. — Андрей, у нас сбежавший Горшенёв! Медленно покуривающий Саша впервые за всю смену радуется, что у него совсем маленькие дети и они пока ещё не доросли до подобных махинаций. Эта мысль вызывает у него смех, который Балунов уже не слышит. Андрей отвечает только со второго звонка. На другом конце провода Шура чуть ли не орёт благим матом, что Миши нигде нет. — Ебучий случай, какого хера ты за ним не проследил?! — вспыхивает Князев, спрыгивая со сцены и пулей вылетая из клуба. Шура в ответ снова орёт, что горе-ребенок их надул. Сбивчиво, через глубокие вдохи, рассказывает что-то про младший отряд, про сказки, и становится понятно, что и история с животом была голимой ложью. В груди тяжестью ложатся эмоции, они давят на рёбра, на стенки желудка и встают комом в горле. Андрей путается в чувствах, что накрывают его волной: он и злится, и тревожится. Липкий страх оседает на коже. Горшенёв может быть где угодно, делать что угодно, может вообще сбежать из лагеря — и ищи его по канавам. Князев кусает щеку чуть ли не до крови. Он ему даже верить стал, всё же было нормально, а этот засранец сам всё испортил, сам подорвал к себе доверие. Нарвался на приключения. Да главное, чтобы не избили, да главное, чтобы живой. С ним никогда нельзя расслабляться.

***

Стены методического кабинета впервые за долгое время давят с титанической силой. И в мыслях не было, что придётся оказаться здесь при таких обстоятельствах. Пока Шура на лагерной территории пытается изловить беглеца, Андрей смотрит на старшую вожатую тоскливым и проникновенным взглядом, как нашкодивший щенок. Осознание того, что его положение это никак не улучшит, укрепляется, когда невесомый стук пальцев по столу сменяется резким грохотом ударившего по нему кулака. Потерять ребёнка, ещё и так мастерски — это надо иметь талант. Арина раздражённо потирает лицо руками. Она глубоко, шумно дышит и поджимает губы. Сначала даже не смотрит на Князева, окидывая взглядом то стены, то стол, то подоспевшего педагога-психолога, но только не вожатого. Видимо, думает, кого она хочет убить первым: Андрея, Шуру или Мишу. Складывается впечатление, что всех троих, и желательно одновременно. — То есть… — резко начинает Арина, но сразу же замолкает. Она успевает посмотреть провинившемуся в глаза, а затем устремляет взгляд в потолок, —…вы взяли и проебали ребенка, за которым нужен был глаз да глаз! Вы, двое долбоёбов, его просто куда-то отпустили! Вожатая зарывается руками в тёмно-малиновые волосы, взъерошивает их, что-то сбивчиво бормоча себе под нос, и Князев надеется, что не наводит порчу. У него самого в голове мысли сбиваются в кучу и оправдаться нечем. Да и бессмысленно это. — Косяк, — кивает Андрей не к месту, — согласен. — Косяк?! — вскидывает голову старшая вожатая под звуки нервно прыскающего со смеху психолога. — Андрей, Миша — это не косяк. Это ребёнок, у которого есть родители, которые следят за ним с чуть ли, сука, не ежедневными звонками с подробным, блядь, отчётом. И звонит его отец мне, пока ты, развесив уши, веришь его пиздежу. Андрей морщится, потому что голос у Арины в ярости не срывается на истеричный визг, как это часто бывает у девушек, а заметно грубеет и угрожающим гулом стучит по всему кабинету. Янтарные глаза будто бы наливаются кровью, а вкрадчиво вставленные в речь ругательства режут слух. Становится ещё больше не по себе. — Это не косяк. Это уголовка на каждого совершеннолетнего вожатого в отряде, — на лице старшей появляется нервная ухмылка. — И на весь педсостав, что мы таких альтернативно-одаренных гениев ставим работать с детьми. Андрей рвётся было ответить, даже рот открывает, но тут же ловит на себе тяжёлый взгляд Кирилла Сергеевича. От одного его вида становится понятно — лучше уж промолчать. — Арин Игоревна! — в методический кабинет залетает чересчур радостная вожатая второго отряда, Маша Нефёдова. — Маша, я знаю, как меня зовут, — старшая на неё даже не смотрит. Складывает руки домиком, прислоняя кончики пальцев ко рту, и прожигает взглядом дыру в столе. В гнетущей атмосфере помещения Машка смотрится инородно, будто или ещё не знает о произошедшем, или старается не поддаваться негативу. — У нас потерянный Пантелеймон Давыдов… ну, и Горшенёв с ним. — Ой, и ты поэтому такая веселая? — Арина саркастичного тона не скрывает, но Машу это почему-то даже не сбивает с толку. Князев ловит себя на мысли, что, кажется, он ей завидует. — Он мне написал, что они возвращаются в лагерь и что Миша предложил ему пойти за алкоголем. Арина кидает полный укора взгляд на Андрея, а тому только и остаётся, что выдержать натиск старшей вожатой. Нашёлся, а это главное. Не смылся в город, не нарвался на драку. Живой. С остальным потом разберутся. Может, Андрей сам родителям позвонит, хотя из того, что ему рассказали, вряд ли это поможет. — Он сейчас с алкоголем в лагерь не зайдет, заныкает где-нибудь, — Кирилл подпирает ладонями лицо и спокойно оглядывает всех присутствующих, останавливаясь на старшей вожатой. Та уже сползла вниз по стулу и запрокинула голову к потолку. Если бы не ситуация, то Князев с её экспрессивности уже рассмеялся бы, однако сейчас за этой бурей эмоций и не угадаешь, как скоро тебя огреют тяжёлым дыроколом. — И что же делать? — всё же поддавшаяся общему волнению Маша звучит обеспокоенно. Её глаза бегают от одного вожатого к другому, а сама она неловко переминается с ноги на ногу. — Можно в засаде посидеть, — сухо отвечает Князев. — Ты до рассвета будешь в кустах высиживать? — Кирилл ухмыляется, давая понять, что идея и правда звучит сомнительно. — Лучше тогда на живца ловить. Пускай этот ваш Пантей… Патн-тьфу, — Арина трёт глаза, подбирается на стуле и ещё пару раз чертыхается. — Давыдов этот пусть с ним контакт и держит. Скажем, что ночью все вожатые на репетиции будут, охотнее побежит. А там выловим, в туалете или в комнатах. Вожатые несмело кивают в ответ, наблюдая, как старшая вожатая смотрит на них поочередно с усталым видом. — Чё встали? Бегом к отрядам работать. И чтоб я вас до ужина вообще не видела!

***

О Мишиной отлучке становится известно и Шуре. Вожатые встречают возвращенца у корпуса с распростёртыми объятьями и надлежащим осмотром. Оказалось, что к алкоголю, которого при нём не было, добавилась ещё пара пачек сигарет. Изъяли их сразу же, под недовольный бубнёж и сопение. Миша был недоволен, он потратил последние деньги на эти несчастные «Филип Моррис», а теперь ими будет довольствоваться Балунов. Он думает, что обязательно ему это припомнит и уже в городе заставит вернуть деньги, попутно отвесив пару тумаков. Наказания за самовольную прогулку не последовало — Андрей просто сказал, что подумает над самой изощренной каторгой. На деле же мысли в голове не укладывались и придумать что-то толковое получалось из рук вон плохо. Заставить сидеть в корпусе? Горшенёв только рад будет. Пусть всю неделю накрывать помогает? У этого ребенка был талант к случайному битью посуды, на следующий же день начнут из зарплаты за каждую столовую утварь вычитать по кругленькой сумме. Так что до вечера пусть живёт и дышит полной грудью. Во время отбоя прошла молва, что ночью предстоит большая и тяжёлая вожатская репетиция. Шура и Андрей полвечера взывали к детской ответственности и чувству солидарности, подчёркивая, как же важно, чтобы все вошли в их положение и тихо легли спать. Спустя неделю после начала смены этот способ наконец начинает работать, ведь получить расположение отряда у вожатых уже получилось. Один Миша довольно улыбается, думая, что никто не видит. Было решено остаться в методе после планёрки. Отправили весь вожатский состав в клуб и по корпусам, выключили свет, попросили Пантелеймона привести Мишу в туалет, который отлично просматривался из окон кабинета, и стали ждать. Находиться в помещении было тяжело, от напряжения гудела голова. Маша то и дело проверяла сообщения на телефоне, Арина нервно перебирала пальцами по столу, Кирилл спокойно сидел где-то в углу, а Андрей смотрел в окно. Он замечает Мишу с парнем из второго отряда через минут пятнадцать. Оба идут неспеша, словно на дворе белый день, их силуэты освещает тусклый свет далёких фонарей. Когда они подходят ближе, Князев узнает горе-напарника. Оказывается, Пантелеймон Давыдов — тот самый шкет, который приставал к Вере на дискотеке. Как только спелись? Андрей выжидает несколько минут, прежде чем зайти в мужской туалет. Возле умывальников стоит Миша, второго парня нигде не видно — возможно, как раз спрятался в одной из кабинок. Вожатый подходит к рукомойникам, краем глаза замечая, как его подопечный стушевался, но дернуться никуда не может, смывает мыльную воду с ладоней. Он решает ополоснуть руки, молча встречается взглядом с Горшенёвым в зеркале и как бы невзначай пробегается глазами по его фигуре. Под футболкой, на уровне пояса джинсов, заметно кое-что, чего в нормальной юношеской комплекции точно не должно присутствовать. Андрей не понимает, плакать ему или смеяться. В том, что Миша спокойно просидит на жопе вплоть до конца смены, он сильно сомневался, хотя надежда, что именно у него получилось найти к непутёвому оболтусу подход, в сердце трепыхалась. Миша, заметив его внимательный взгляд, гулко сглатывает и начинает осторожно пятиться назад, к выходу из туалета, явно намереваясь дать дёру. — Стоять, — останавливает его Андрей приказным тоном. С таким бы на плацу с ротой солдат разговаривать, а не с подростками, которым шило в заднице мешает. Горшенёв тут же замирает, начиная бегать глазами по помещению, будто в надежде найти ещё один выход из туалета. Андрею такое поведение знакомо, и в данный момент оно ему очень не нравится. — Ко мне иди. Мишу едва заметно передёргивает и он медленно шаркает к нему, опустив голову. Будто на казнь идёт, честное слово. Устало вздохнув, Андрей ведёт по его телу ладонями от ключиц по груди, пока не натыкается на две бутылки, спрятанные аккурат в штанах. Он поднимает голову, чтобы столкнуться с ошалелым Мишиным взглядом, и приподнимает бровь, выдёргивает бутылки, принимаясь их разглядывать. — Ну давай, оправдывайся, Горшенёв. — Андрей Сергеевич, я всё объясню, — выдохнув, произносит Миша и тут же поджимает досадливо губы. Фраза эта звучит нарочито клишированной. — Попробуй, — удивлённо кивает Андрей, ставя бутылки на рукомойник и складывая руки на груди. — Друг твой где? Горшенёв озирается по сторонам, оглядывает кабинки и слышит только журчание воды в трубах. Хрящ смог улизнуть, и от этого факта неприятно щиплет глаза. Попался он, как мальчишка, этот чертов скинхед его уже дважды облапошил. Он хмурит тёмные брови и с силой жмурится, смаргивая скопившуюся в уголках глаз влагу. — Съеб… Свалил, короче, — Миша неловко вертит головой, смотрит на изъятые чекушки водки, а потом — на вожатого. Тот взгляд перехватывает и с ещё большим осуждением смотрит в ответ. — Это уходит со мной, — Князев забирает бутылки и прячет их в штаны на манер своего подопечного. — Марш в метод, объясняться и за отлучку, и за алкашку будешь.

***

За последние пять лет Миша неоднократно бывал в методическом кабинете, видел тут разных людей и даже пересидел одну старшую вожатую, ушедшую года три назад. Обстановка внутри всё это время никак не менялась: все брошюры на стенах он уже выучил наизусть, мог перечислить все награды вожатского отряда по годам и легко подметить, что гуашь на плакатах давно выцвела. Он про себя удивляется, что сюда ещё все не сбежались посмотреть, как его будут отчитывать, как он будет оправдываться. В кабинете были лишь оба его вожатых, психолог и старшая. Казалось, они плавно распределились по кабинету, окружив его. Путей к отступлению и правда не было, ведь стены ломать он ещё не научился. — Ну давай, Миш, — с громким, усталым выдохом нарушает тишину Арина Игоревна, откладывая в сторону телефон. Где-то внутри что-то с силой сдавило легкие, хотелось верить, что родители про его приключения ещё не знают. — Мы тебя все внимательно слушаем. — Да, я свалил из лагеря в сончас и да, притащил сиги и алкашку в лагерь, — удивительно уверенно начинает Миша, несмотря на пристальные взгляды собравшихся. Теперь становится даже неуютно от собственной искренности и такого внимания, но отмазаться от самоволки уже точно не выйдет. Неопровержимые доказательства его авантюры мирно стоят на тумбе в углу комнаты. — Только с Хрящом с этим я встретился уже не в лагере, он ещё раньше меня свалить хотел, понимаете, да? — Мы с Пантелеймоном ещё поговорим, речь о тебе, Миш, — голос психолога звучит отстранённо и Горшенёва от этого передёргивает. Не любил он психологов, отец рассказывал, что те мастерски копаются в чужих головах, а толку от них никакого. При всем нежелании верить отцовским словам, с этими он почему-то был даже согласен. — Окей, история с улитками… да это вообще не я, ё-моё! — Миша заглядывает каждому взрослому в глаза, будто ища хоть в ком-то поддержку, но встречает лишь отрешённость. — Это Хрящ! Ему Верка наша отказала, вот он и решил отомстить. Он мне сам сказал! — Ну, допустим. Докажешь-то чем? — внезапно подаёт голос Шура. — Я работаю над доказательной базой, но зуб даю, правда его работа, не моя. — Я на твоем месте бы зубы ставить на кон переставал, последние растеряешь, — Андрей окидывает Горшенёва скептическим взглядом, пока тот нервно жуёт губу, светя сколотыми передними зубами. — А давайте я вам чистосердечное признание этого мелкого говнюка преподнесу и мы забудем эту неловкую ситуацию! — Мишу будто заманили в тупик, физически невозможно было находиться тут, смирно сидеть на стуле и читать осуждение в лицах вожатых. Особенно сильно хотелось избежать взгляда старшей, которая с каждым словом лишь больше мрачнела. — Ты не торгуйся, — Арина почти шипит сквозь зубы, устало трёт ладонью лицо и вновь тяжело вздыхает. По телу бежит неприятная дрожь, под рёбрами неприятно давит, а тёмные глаза невольно блестят в свете длинных потолочных ламп. — Это всё очень здорово, только я вот не вижу причин не позвонить твоим родителям и не передать твоё дело в ПДН. В ушах гулко стучит кровь, шумно бежит по сосудам, венам и артериям к мозгу, и Миша чувствует, как леденеют руки. Дышать становится трудно, а смотреть в глаза людям вокруг — почти невозможно. Повисшая в воздухе тишина давит укором на стенки черепной коробки, спутывая все мысли. Казалось, будто он вышел на эшафот. Казалось, будто сейчас тяжелая рука с армейским ремнем саданёт его по рёбрам. — Пожалуйста, — хрипло выдавливает из себя Миша, не поднимая головы. Смотрит на руки, дергая заусенцы и то и дело с силой сдавливая кисти. — Миша, ты не лагерное имущество испортил, не на крышу беседки залез, не лягушек в душ запустил и даже не руководителя кружка до нервного срыва довёл. Ты из лагеря сбежал, когда за тебя, несовершеннолетнего, отвечают минимум четверо взрослых людей. И эти люди не хотят из-за тебя сесть на пару лет. Голос у старшей вожатой ровный, из-за чего Миша ещё больше теряется. Обычно все кричат и злобно глядят. Обычно она всегда радостная и смотрит с пониманием. Руки мелко дрожат под столом и он надеется, что никто этого не видит. Все вокруг молчат, то ли сами боятся что-то сказать, то ли полностью согласны и не сводят с него глаз. — С вожатыми своими найдешь доказательства. Остаток смены будешь ходить к младшим отрядам и читать им сказки, раз тебе так понравилась эта затея, что ты её в качестве отмазки для побега придумал. Андрей Сергеевич лично проследит, — Арина Игоревна складывает руки на груди и откидывается на спинку стула, отводя взгляд в сторону окна. — Спать ребенка отведите. Андрей осторожно дотрагивается до Мишиного плеча, ощущая мелкую дрожь от напряжения. На душе становится тоскливо, несмотря на всю серьёзность произошедшего. Горшенёв заслужил, он даже легко отделался, только вот странное чувство обиды в груди у вожатого всё же засело. Миша быстро встаёт, рвано дёрнув плечом, чтобы скинуть чужую руку, и уходит в сторону выхода из методического кабинета. Он и сам хочет, чтобы этот день поскорее закончился, сгорая в лучах утреннего солнца.

***

За завтраком Миша вовсю ковыряет жидкую, абсолютно безвкусную кашицу, запивая её чем-то похожим на какао, и старается вести себя лучше самого безобидного ребёнка на свете. Получается так себе, потому что сидит Горшенёв на краю лавочки рядом с Костей и Демьяном, которые чересчур сладко общались. Нет, он, конечно, подозревает, что они оба не пидоры и на самом деле очень хорошие друзья. Просто для них такое общение и близость была нормой, но от всех этих «родной», «милый» и прочих нежностей Миша уже заеб.. устал, в общем. Ему просто было противно находиться рядом. У Андрея от его чистоты и невинности начинает свербить где-то в груди и он заставляет себя прикрыть глаза. У них был уговор, и если Миша его не выполнит, то, скорее всего, придётся звонить родителям, чтобы те забрали его домой. После завтрака, во время которого Миша послушно съедает всё (даже ту жутковатую запеканку), он, как послушный ребёнок, убирает за собой всю посуду. Даже порывается вытереть за собой стол, но одна из уборщиц оперативно охлаждает его пыл ударом мокрой тряпки по спине. Не дойдя до стола, Миша хищно осматривает столовую в поисках своей добычи. Его улыбка становится шире, как только он замечает знакомую лысую макушку. Стол второго отряда располагается всего через ряд от него. Хрящ сидит в компании своих друзей и даже не подозревает, что на его лбу только что появилась невидимая мишень. Миша неторопливой походкой подходит к их столу, чуть наклоняется и по-свойски кладёт руку Хрящу на плечо, от чего тот вздрагивает. Парни из второго отряда тут же принимаются гоготать и улюлюкать, но их быстро осаждает Мария Владимировна, пригрозив оставить без дискотеки. Весь отряд тут же затихает. Старшая кидает на Мишу предупреждающий взгляд, но тот только мило ей улыбается и коротко кивает в сторону своего вожатого, показывая, что всё под контролем. Миша заговорщически нагибается ещё ниже, а Хрящ под его рукой заметно напрягается. — Чё как, пацаны? — интересуется Миша, ловя на себе восхищенные взгляды, от которых тут же становится противно. Парни ему чуть ли не в рот заглядывают, а это ведь ещё не известно, что им наплёл про него Хрящ. С того станется приписать ему парочку «геройств». Ответы ребят Горшенёв почти не слушает, лишь сильнее сжимает чужое плечо, привлекая к себе внимание, и мило улыбается. Наклонившись ближе к Давыдову, он тихо шепчет ему на ухо: — Встретимся за душем после расхода на кружки. Твою долю отдам. Заслужил всё-таки. — А… — слегка неуверенно тянет Хрящ, но Миша его не слушает. Он тут же отстраняется и хлопает его по плечу. — Всё норм, чувак. Ты мне веришь? Давыдов нелепо кивает, а Миша, отсалютовав ему, возвращается к своему отряду. Андрей Сергеевич смотрит на него с тенью подозрения, но вмешиваться вроде как не собирается, за что Миша ему благодарен. А вот Шура глядит, словно собирается четвертовать его прямо здесь и сейчас. После завтрака все отряды маленькими группками бегут на кружки. Кто-то идет на рисование, кто-то — на танцы. Кто-то наслаждается плетением фенечек для своих вожатых, а кто-то — Миша, который ускользает от любопытных глаз за детский душ, чуть ли не к самой хозяйской части, ради более важного дела. За небольшим зданием всегда сыро и темно, поэтому в жаркую погоду это идеальное место для курения, хоть и совершенно для этих целей не подходящее. Рядом была дверь в прачечную, куда порой приходили работники. Большинство не обращало внимание, но если приходил диджей с кучей постельного белья — всё, пиши пропало. — А ты не боишься, что тебя искать будут? — тихий голос нерадивого подельника раздаётся из-за угла и Горшенёв сразу же на него оборачивается. Хрящ воровато озирается, будто уверен, что их видно как на ладони, хотя место за душем толком не просматривается ни с одной стороны. — Кто? — насмешливо спрашивает Миша, удивляясь разнице между вчерашним смельчаком-Хрящом и сегодняшним трусишкой-Пантелеймоном. — Вожатые? Так они все в методе! К вожатскому сафари готовятся, тот еще цирк будет. — А-а… — понимающе тянет парнишка, прежде чем снова оглядеться. — А если рабочие придут? Вернувшаяся бутылка грела карман штормовки, но Горшенёв не торопится её отдавать. Есть ещё парочка занимательных вопросов. А пока заветная поклажа у него, рыбка так скоро не сорвётся с крючка. — Слушай, тут такое дело… — нарочито театрально хмурится он, изображая заинтересованность. Хрящ точно лжи не заметит, вообще ничего не заметит, слишком самонадеянный для этого. Якобы потянувшись, Миша между делом вытаскивает из рукава своей заветной куртки мобильный и включает диктофон. — Я одного понять не могу, ты как этих улиток притащил? «Ну, начинай пиздеть, крысёныш». — А что с ними? — Хрящ не может понять, зачем старший товарищ время тянет, поболтать и в другой день можно. — Не, ну, просто… я тут прикинул, это же собрать их всех надо. И в одиночку ведь? Дождавшись кивка в знак согласия, Горшенёв продолжает: — Да ещё и время выбрать удачное, так, чтобы никто не заметил… — Так ты сам пару лет назад лягушек вожатым в душ подкинул! — Миша отмахивается от Хряща, как от назойливой мухи, с упоением развивая свою мысль. Тот даже замолкает, заворожённо оглядывая его. — И ведь к домику подойти смог, хотя вожатые вечно патрулями ходят. Рассказывай давай, и поподробнее, чтоб со всеми явками да паролями. Такая заинтересованность его розыгрышем явно льстила юному пакостнику, но так просто свои секреты выдавать ему явно не хотелось. Пантелеймон довольно улыбается, мнётся с ноги на ногу, будто готовится с трибуны вещать. — Давай баш на баш? Ты мне — про лягушек в душевой, а я тебе — как в домик залезть, — на его лице расползается хитрая ухмылка, и Горшенёв еле сдерживается, чтобы не зарычать. Он надеялся, что будет быстрее. — Да что ты зацепился за этих земноводных, а?! Ну собрал в коробку, добра этого навалом, перевернул её, они все попрыгали, — Миша мнётся и решает приврать, чтобы потешить чужое эго. — Да и не один я тогда был. — Ну, с улитками почти так же, ток их реально запарно искать. Особенно ночью, нихера ж не видно, — Хрящ деловито сплёвывает на землю, а потом, снова окинув взглядом товарища, игриво лыбится. — Что касается патруля, то оставлю это знание при себе… Ну, ты понимаешь. — Нихуя, так дела не делаются, давай колись. Не забывай, товар всё ещё при мне, — звякнув передачкой, продолжает допрос недо-сыщик. — Да бляха, во всех корпусах форточки на ночь открытыми оставляют, — Хрящ раздражается и становится ясно, надо быстрее додавливать. — Вот я по одной и закидывал. Улиткам же до фени, куда они там прилетят, потом и расползлись. — Так ты, получается, в домик не заходил? Чисто через окно всех улиток запустил? Миша понимает, что поймал его, но нужно чистосердечное, чёткое. Осталось дожать, потешить раздутое эго этого скинхеда — и дело сделано. — Я ж уже сказал, глухой, что ли? Да, я вашим девкам улиток через форточку накидал. «Вот птичка и в клетке, а чистосердечное — на руках». Первое правило клуба бедокуров — никому своих схем не рассказывай. Миша изо всех сил пытается сдержать злорадный смех над таким бездарным порывом искренности. Хрящ умом не отличается, в этом его минус, именно поэтому ему до «Короля Шутов» никогда не добраться. — Да уж, Мориарти херов, ларчик-то просто открывался! Ладно, достойная работа, хвалю, — доставая бутылку с водкой, Миша попутно отключает диктофон и удивляется своим актерским способностям. Была бы его воля, он бы ему уже врезал. — Держи, твоя по заслугам. Мы ж в расчёте, надеюсь? — Да я тебе даже должен! — Пантелеймон разглядывает чекушку водки с таким благоговением, будто ни разу в жизни её в руках не держал или всегда мечтал о ней, больше, чем о велосипеде или какой ещё безделушке. Горшенёв тихо ухмыляется, ещё чуть-чуть — и слюнями всю бутылку зальет. — Лан, вали, я покурить хочу. «Должен он, блядь», — думает Миша, закуривая сигарету под быстрый удаляющийся топот тяжелых гадов. «Ты мне не просто должен, ты мне, сука, обязан». На то, чтобы найти в списке контактов Андрея Сергеевича, много времени не требуется. Чуть больше необходимого — на то, чтобы загрузить и отправить файл, ведь в этой части лагеря интернет ловит крайне скверно. Вожатый читает сразу же и присылает ему палец вверх. А ещё через пару секунд — сообщение с просьбой вернуть водку на место. Миша чертыхается. А возврат-то ему как провернуть?..