Лето. Лагерь. Любовь.

Миша никогда не задумывался, может ли он назвать себя конфликтным человеком. Всё же многие отзывались о нём как о добром и отзывчивом мальчике, который всегда готов прийти на помощь. А с другой стороны, ругаться он тоже любил и с лёгкостью вступал в спор с кем угодно. На любой смене в ДОЛ «Лесная сказка» Горшенёв находил возможность нажить себе если не врага, то хотя бы неприятеля. Непременно язву, выскочку или другого раздражающего человека. Костя Меркулов язвой не был, выскочкой — тоже, хотя выпендривался много. Может, и заслуженно: первую неделю Миша вообще не хотел присматриваться к людям вокруг, но сейчас игнорировать парней в комнате становилось всё сложнее. Костя был выше него, уже имел маленькую татуировку на запястье, любил носить кольца и ходил чуть ли не в обнимку со своим лучшим другом Демьяном Романовым, которого чаще называл приторно-слащавым «Дёмочка». Дёма же привлекал к себе внимание не громким голосом и открытостью в общении, а копной голубых волос и поистине творческой натурой. Он и рисовал, и пел, и танцевал, и играл на укулеле, и фотографировал; спортсмен, комсомол и вообще любимчик всех девочек, уж очень воспитанный и тактичный. Как они дружили — непонятно, но чуть ли не целовались друг с другом, настолько близко они ходили, обмениваясь приколами, понятными только им. Мишу они оба раздражали, Демьян — меньше, Костя — намного больше. Первый хотя бы молчал, а вот второй вечно делился своим непрошеным мнением обо всём, что происходило в их отрядной и лагерной жизни. А ещё бесили, потому что тошно уже было смотреть, как Костя по-свойски закидывает Дёме руку на плечо и тот всегда (абсолютно всегда) неловко хихикает. Наверное, именно поэтому они закусились. Меркулов не был бедокуром, как Миша, но в выходках тоже отличался оригинальностью. То он к девочкам в комнату ночью залезет, то просто куда-то заберётся, то подобьёт кого-нибудь принять крайне рискованное решение. И всё это несмотря на уговоры Демьяна этого не делать. Вот и сейчас Костя решил, что Миша — идеальная цель для проказы. Затянув весёлую, но не очень-то увлекательную историю, он упоённо расписывает, как в прошлом году смог пролезть через форточку на улицу, то и дело поглядывая на Горшенёва с неким вызовом в глазах. И поначалу Миша даже не клюнул, пока его не начали убеждать, что у него не получится. Значит, стоит доказать обратное, не запятнав свою шутовскую честь. — Оно не выглядит надёжным, — неуверенно тянет Демьян откуда-то сбоку, пока Миша примеривается к форточке. Парни расположились вокруг, внимательно наблюдая за предстоящим «подвигом». Пролезть-то он пролезет, только вот чужие слова заставляют на секунду задуматься. Старая и, скорее всего, в тысячный раз выкрашенная деревянная рама Мишин вес может и не выдержать. Ехать в больницу с кишками в руках не очень хотелось. — Да ладно, — Костя усмехается и приобнимает Демьяна за плечи. — Я в том году лазил, нормально было. Ну чё, Миш? Или зассал? Демьян под его рукой что-то недовольно бурчит, но Костя не обращает на него внимание. Он пристальным взглядом смотрит на Мишу и стреляет этой чёртовой ухмылочкой, будто видит его насквозь. — Ничё не зассал, — отвечает Миша и нервно дёргает плечом. — Ну так лезь. Она тебя ждёт. Выйти за себя предлагает, — Костя тихо ржёт от своей же шутки и оглядывает комнату. — А парни, вон, посторожат, чтобы вожатые не зашли. Да, парни? Несколько ребят несмело кивают, а Миша неловко поправляет рукав куртки, уже думая оба задрать. Синяки с рук почти сошли, и вряд ли их кто-нибудь заметит. А если и заметят, всегда можно что-нибудь наплести про борьбу или драки. Недолго думая, Миша стягивает куртку, кидая её на кровать. Костя одобрительно присвистывает. Миша ловко залезает на подоконник, который под его весом слегка проседает. Он просовывает голову и руки в открытое окно, ища, за что зацепиться, чтобы вылезти. Под руки попадается только рама. Миша пропихивает своё тело дальше, повисая животом на раме, и, ухватившись за неё, изворачивается так, что его ноги оказываются в воздухе. Спустя несколько секунд он приземляется на землю. Костя, продолжая ухмыляться, показывает ему палец вверх, а вот лицо Демьяна выглядит обеспокоенным. Миша оборачивается и тихо ругается себе под нос, как только замечает недовольную физиономию. Андрей смотрит прямо на него тяжёлым взглядом и не знает, как прокомментировать всю ситуацию, не срываясь на мат. Он с минуту молчит, пытается успокоиться, поглядывая то на двоих дебилов, неотрывно следящих за ними, то на Мишу. — Сейчас ты идёшь к вожатской, — начинает Андрей тихим, вкрадчивым голосом, стараясь не сорваться на крик, — просишь у Александра Валентиновича пачку голубых стикеров, розовый маркер и ждёшь меня у входа. Ясно? Миша только кивает, ни капли не веря происходящему. Андрей, не глядя на него, уходит первым — по всей видимости, раздавать люлей тем двоим. Горшенёв же послушно плетётся к вожатской, где под насмешливым взглядом получает инвентарь на ближайший день. Ожидая наказания, он замечает понурых Костю и Демьяна, которым, судя по всему, тоже досталось. — Всё? — интересуется вожатый более спокойным тоном; получив ещё один кивок, он отправляется к двери. — Ну пошли. Андрей останавливается на крыльце, хищным взглядом окидывая полянку. — Андрей Сергеевич… — А ну цыц, — перебивает его Князев. — С меня на сегодня хватит, если честно. Пусть Арина Игоревна разбирается. А пока, чтобы тебе скучно не было, берёшь стикер, клеишь на дерево, ставишь цифру. Всё просто, — он с кислой улыбкой хлопает в ладоши. — Пока все деревья не посчитаешь, можешь не возвращаться. Он ушёл, не дав сказать и слова, оставляя Мишу наедине со стикерами и ублюдским розовым маркером. То есть, весь прикол в том, чтобы тупо считать деревья? Отличные методы наказания у вас, Андрей Сергеевич. Отрывая первый листок и клея его на первое попавшееся дерево, Миша мысленно материт Князева всеми известными ему выражениями. Придумывает самые сюрреалистичные обзывательства и новые способы нашкодить. Горькая обида окатывает его с головой; вожатый просто сплавил его заниматься бесполезным делом, а воспитание своего подопечного ловко скинул на старшую вожатую. Вот же говнюк ленивый. Примерно на сотом дереве Миша ловит своеобразный дзен. Он методично отделяет листочек, клеит его на дерево и пишет цифру. Ему абсолютно всё равно на то, что кто-то ржёт над ним. Он в каком-то своём мирке, где неоново-розовый маркер уже не вызывает отторжение, а Андрей Сергеевич не такой уж и садист и, в целом, его тоже можно понять. Бред полный. К вечеру Горшенёв устаёт от монотонности и силы ему придаёт только изобретение новых ругательств в сторону горячо любимого вожатого. Одновременно за полчаса до ужина появляется Демьян. — Ты дьявол, — удивленно констатирует он, замечая цифру на стикере. Миша лишь отмахивается. — Андрей Сергеевич сказал, что ты можешь быть свободен. Ну, и что мы, типа, должны перед тобой извиниться. — А друг-то твой где? — насмешливо интересуется Миша, кидая мимолетный взгляд, пока выводит на листке заветное «пидор». — Костяна припахали на неделю в столовку накрывать, как самого идейного, — Дёма разводит руками и тихо смеётся, из-за чего его выкрашенные в голубой волосы забавно подскакивают. — Ну, считай, мы в расчёте, — кивает Миша и с довольной улыбкой клеит Демьяну на грудь синий листок. — Да-да, кстати, иди нахуй, — несмотря на надпись и напускное раздражение, тот добродушно смеётся и почти тут же нагоняет Горшенёва по пути в корпус. Странно, но, идя по знакомым тропинкам, Миша чувствует какое-то дурацкое умиротворение, тихонько разъедаемое чувством вины. Он не любит тупую и монотонную работу. Она заставляет его думать о том, о чём Мише думать не хочется, хотя давно бы пора.

***

Далёкие звуки укулеле словно крючками вытягивают воспоминания из Мишиной головы. Сидя после ужина на скамейке курилки, он уже даже не смолит, просто держит тлеющую сигарету. Взгляд его замер на какой-то шишке, а перед глазами стоят совершенно другие картины. Он помнит, как судорожно переворачивал все вещи в поисках чистой рубашки, рылся в куче одежды маленькими руками. Скоро должны приехать родители, а за последние полторы недели он успел забыть о жизни с семьёй. Тут вожатая дарила радость и яркие эмоции, играла на укулеле заглавную песню из «Утиных историй», обнимала всех перед сном и весело шутила без страха показаться глупой. Она так умело внушала уверенность в том, что тебе можно так же, что, осмелев, Миша запачкал в песке множество вещей. Их он быстро скидывает в пакет, но ничего чистого так и не находит. На глазах наворачиваются слёзы. — Миша-ань? — Арина Игоревна тянет его имя нараспев, заглядывая в комнату. Внимательно смотрит с прищуром и улыбкой, и только потом подходит ближе. — Ну ты чего? Родители уже на КПП стоят. Вожатая смотрит на Горшенёва внимательно, заглядывает янтарными глазами ему в лицо. Он отворачивается, судорожно продолжает поиски. Не хочется, чтобы она видела, какой он слабый дурак, в двенадцать лет плачет из-за рубашек. И пускай на самом деле проблема не в одежде. — Миш, что случилось? Ты скажи, я же помогу, сам знаешь. Голос у неё спокойный, с легкими нотками волнения. Они нужны, чтобы показать ребёнку, что ей не плевать, и он знает, что это правда. Миша смаргивает слёзы и, кусая губы, поднимает на неё глаза. Молчит ещё пару минут, силясь сказать хоть что-то. — У меня, это… майки нет. Все вещи грязные, — он тут же отводит взгляд, складывает руки на груди и жалобно шмыгает носом, на что Арина Игоревна присвистывает. — Вот он, минус реконструкции прачки… Щас что-нибудь придумаем, не дрейфь! — она выбегает из комнаты, оставляя ребёнка в одиночестве. Миша не представляет, что она задумала, ведь он не наденет чьи-то вещи. Зачем? Да и отец не обрадуется. Вереница мыслей не успевает запутаться — совсем скоро вожатая возвращается со свёрнутым жёлтым кульком в руках. Она воровато озирается, хитро лыбится, а затем триумфально разворачивает перед ним добычу. Детское восхищение сменяется радостью, враз возникает целая куча вопросов. Перед Горшенёвым — жёлтая майка с обложкой альбома Sex Pistols. На ткани — чуть потёртые буквы известного слогана «Never Mind the Bollocks, Here’s the Sex Pistols», руки сами тянутся её потрогать. Ткань на ощупь мягкая и пахнет стиральным порошком. — Это у вас откуда? Это же, ё-мое, это… моё любимое! — ему всего двенадцать, но этого достаточно, чтобы знать самую известную панк-рок группу, пусть и слушать её дома нормально не получалось. — Это моя. Если так нравится, можешь забрать, мне не жалко, — вожатая тепло улыбается и треплет его по тёмным волосам. Миша расцветает на глазах, и от скованности в теле не остаётся и следа. — Правда? Типа, прям можно? — он словам не верит, и уж тем более тому, что кто-то так просто может отдать ему что-то своё. Видно, что майку носили до этого, значит, вещь дорогая. — Она же такая крутая, точно скучать не будете? — «Не обращай внимание на чепуху, вот тебе Секс Пистолс», — цитирует Арина Игоревна и хихикает. — Правда можешь. Только надевай быстрее, хватай вещи и пойдём, тебя родители заждались. Миша стремглав напяливает майку. Она ему не по размеру, слишком большая, поэтому он заправляет её в джинсы и, подхватив пакет, бежит за вожатой к двери. На улице приятно греет солнце: оно стремится в зенит и уже к обеду станет совсем жарко. Они вместе идут быстрым шагом к главным воротам, переглядываются и улыбаются. Горшенёв радостно светит сколотым зубом, когда берёт вожатую за руку и старается надышаться этим счастьем и духом свободы. Ведь чем ближе они к воротам, тем чётче вырисовывается мрачная фигура. Она заслоняет собой две другие, окутывает вход в лагерь липким страхом, и хочется думать только о новой футболке. Хочется думать, что никто не заметит его обновку, а лучше — и его самого. — Здрасьте! — весело приветствует вожатая, с улыбкой поглядывая на невысокую женщину и статного мужчину с характерной военной выправкой. Где-то за их спинами прячется тёмный мальчик-воронёнок. — Мишу вам привела. Давайте пакеты досмотрим на запрещёнку? — Мы знаем, что можно привозить в лагерь, — голос отца грозный, строгий. Миша тут же тушуется, смотрит с беспокойством на вожатую, но та будто не слышит. Она продолжает улыбаться, твёрдо стоять на ногах и держать его за руку. — И это отлично! Значит, быстрее закончим, — Арина Игоревна пожимает плечами и оставляет ребёнка с мамой и младшим братом, принимаясь рассматривать содержимое пакетов. Тем самым она ненароком выигрывает время для Горшенёва, который мог спокойно нежиться в объятиях Татьяны Ивановны. У мамы руки нежные, она ласково гладит по голове и не обращает внимание на внешний вид, просто спрашивает, как у него дела, как он кушает и что привезти в следующий раз. Миша рассказывает ей всё. И как они песни поют, и как он в футбол играл за отряд, как исполнял на сцене Крошку-Енота, как ходил накрывать в столовую в первый раз в жизни, ведь труд меняет человека, а он перед этим разбил окно в корпусе. Он рассказывает так увлечённо, что даже не замечает, как рядом оказывается отец, а вожатая встаёт чуть поодаль и ждёт с его пакетами в руках. И зря не замечает, потому что Юрий Михайлович уже внимательно рассматривал сына с ног до головы, слушал обо всём, и его сердитое выражение лица выжигало весь радостный запал. — Опять ты занимаешься какой-то чушью, — цедит отец после рассказа про песни. Миша разом теряется, замолкает и смотрит на него, поджав губы. Становится стыдно. — Зачем вам только все эти песни поют и выряжают как каких-то петрушек? Будто заняться нечем. — Но мне понравилось… — он почти шепчет, опускает голову. Смотреть на папу очень тяжело, буквально физически ощущается, как с каждой секундой на плечи всё сильнее давит незримый груз. — Тебе много ерунды нравится, вроде твоей этой музыки, — вновь отрезает мужчина, с силой хватая сына за руку, чтобы заглянуть в лицо. — И что это вообще за жёлтая футболка? Ты её откуда взял? Запястье сдавливает до ноющей боли, но Миша не в силах отдёрнуть руку. Он еле заставляет себя посмотреть глаза в глаза. В голову не идёт никаких оправданий, а подставлять вожатую не хочется. Она не виновата, это ему майка понравилась. Надо её вернуть, она ему не подходит. — Отпустите его, — хладнокровный голос раздаётся над ухом, и на периферии зрения появляется тёмно-зеленая форма. — Это моя майка. Мише она очень понравилась, поэтому я её ему отдала. Арина Игоревна без страха смотрит в глаза Юрию Михайловичу, вытягиваясь во весь свой немаленький рост. Отец отпускает руку, позволяя сыну отпрянуть ближе к матери. Горшенёв чувствует, как плечи от страха дрожат, ему боязно, что кому-то достанется за его самовольство. Он видит, как папа внимательно смотрит на неё, оглядывает с ног до головы, цепляясь то за короткие тёмные волосы, то за безразмерную вожатскую майку и галстук, то за потёртые и износившиеся кеды и рваные на коленках джинсы. Кажется, хочет прокомментировать её внешний вид, но молчит из притворного уважения к женскому полу. — Забирайте. Мой сын такое носить не будет. — Мише двенадцать, я думаю, он сам разберется. — вожатая разводит руками. Её голос ощутимо грубеет, но лицо не меняется. Она стоически держится, будто не чувствует опасности. От ярости у Юрия Михайловича краснеет лицо. Можно почувствовать, как он свирепеет от чужого нежелания ему подчиняться. — Так что я заберу, если он сам решит её вернуть. — А вас не спрашивали… — он бросает пренебрежительный взгляд на бейдж с именем, — …Арина Игоревна. За такое хамство, я, пожалуй, поговорю с вашим начальством. Миша вздрагивает. Стоять здесь невозможно, он боится увидеть ужасное, боится разочарования и боли. Даже с мамой уже не так легко, хочется сорваться и побежать в домик. Ему нужно спрятаться, нужно как можно скорее снять эту треклятую, но уже любимую майку. Он срывается с места и убегает прочь под взгляды взрослых. Бежит стремглав, чуть ли не падает, когда случайно спотыкается носком обуви о торчащий корень. В глазах слёзы стоят, губы дрожат предательски, но он держится что есть сил, пока не забегает в комнату. Он воет волком, благо здесь никого, все дети на кружках и до обеда ещё не вернутся. Он забивается в угол между кроватью и тумбочкой, пытается закрыть себя руками. Не получается. Ладони сжимаются в кулаки и колотят по бедрам, будто это может его успокоить; он бьёт себя со всей силы, захлёбываясь криками и слезами. Так продолжается, пока рядом не слышится шорох брошенных пакетов и прохладные руки не подгребают его к себе. Арина Игоревна прижимает его ближе, запуская тонкие пальцы в густые волосы. Миша бьет её по рукам, дёргает майку и плачет, бьётся в объятиях, будто надеется, что его отпустят. — Зачем?! Зачем вы сказали всё это?! — сквозь слёзы кричит Горшенёв, пытаясь вырваться, но вожатая держит его крепко, прижимает к себе и гладит по спине. — Миша, да потому что это правда, — она не пытается перекричать, не пытается быть злой, в её голосе слышится беспокойство и от этого ещё больше хочется выть. — Я вас не просил! Зачем вы меня защищаете?! — он надеется, что не получит ответ, ему страшно услышать, что это только работа, страшно узнать, что ей было боязно или тревожно, страшно узнать, что она его осуждает. — Да, не просил. Но я взрослый человек и сама принимаю решения, защищать мне тебя или нет. И ответственность за свой поступок я готова нести до конца. Руки у него опускаются, плач ненадолго затихает. Миша пытается вдохнуть поглубже, но лёгкие саднят. Он всё же жмётся ближе, утыкается носом в чужое плечо, теша себя мыслью, что это только для того, чтобы заглушить свой вой. Арина не перестаёт его гладить, всё так же обнимает и просто ждет, когда он успокоится. С каждой минутой становится лучше, и постепенно плач сходит на нет. Слова оседают где-то у основания черепа, хоть и смысл их ясен лишь интуитивно. — Тебе очень идёт эта майка, правда. Я не буду её забирать, пока ты сам мне её не отдашь, — вожатая заглядывает ему в глаза и вновь улыбается. — Я тебе её подарила, потому что сама захотела.

***

— Каково изваяние! — над ухом слышится свист, а лавочка ощутимо прогибается, когда на неё резко приземляются рядом. Миша вздрагивает, очнувшись от собственных воспоминаний. По соседству оказывается Арина Игоревна со своей длинной копной малиновых волос, в каких-то странных пижамных штанах с драконами, вожатской толстовке и разбитых вансах. Удивительно, как ей не жарко. — Давно в курилке памятники ставят? — Бля!.. Ой… Арина Игоревна, чё вы пугаете?! — Миша бросает дотлевший окурок в сторону мусорки под ехидный смех. В её руках он замечает укулеле, и ему сразу становится ясно, кто виновник круговорота его мыслей. — Так это вы играли? Вопрос был скорее риторический, потому что музыка доносилась со стороны леса — мало кто может так свободно перемещаться по территории и за её пределами. Горшенёв смотрит на старшую вожатую внимательно, пока та прикуривает крепкие сигареты коричневого цвета. В воздухе повисает кисло-сладкий запах. Яблочный Чапман. Она ловит на себе его взгляд и протягивает ему одну из пачки. — Ну, в лагере мало людей, которые могут слоняться, как городские сумасшедшие, и бренчать на укулеле, согласись. Миша тихо смеётся над её самоиронией и прикуривает трофей. Они сидят в тишине, и ему становится неловко. От воспоминаний, от подаренной сигареты и от событий минувших дней. Слова не идут на ум, ему кажется, что она в нём разочарована, что вся эта внимательность наигранная. Дань уважения каждому ребёнку в лагере. Странно, что его ещё из курилки взашей не прогнали. Он кусает губы и пару раз поглядывает на старшую вожатую, пока не встречается с ней глазами. — Миш, изваяние здесь ты, а смотришь внимательно на меня, — она посильнее затягивается и довольно резко выдыхает табачный дым. — Я тебя отсюда выгонять не собираюсь, я бы тогда с тобой сигами не поделилась. Так что давай, говори уже. — А знаете, почему я тогда, четыре года назад, на беседку залез? — Миша начинает издалека, надеется, что это разговор позволит ему выглядеть естественно, не сгореть от стыда и сохранить своё амплуа. Хоть и в последнем в глазах своей первой вожатой он точно не выглядел бешеным разрушителем. Ему хотелось бы верить. — Мне рассказывали, что ты убегал от вожатого, который тебя, кажется, ударить хотел или что-то вроде того, — Арина Игоревна хмурится, смотрит на него, не отрываясь. — Не только. Я скорее про причину, — он загадочно улыбается, обнажая сколотые зубы. — Я просто… ну, я не хотел идти спать без разговоров, понимаете, да? Ну, я и сказал ему, что он зануда и вы намного лучше. Старшая вожатая тихо смеётся в ответ, щурясь от пробивающегося через сосновые ветви солнца. Горшенёв довольно смотрит, радуется, что получилось её рассмешить, значит, ещё не все потеряно. — И ещё добавил, что пока вы не придёте, я спать не лягу или вообще убегу к вам на отряд. — Очаровательно. Я, конечно, тронута, но надеюсь, ты так каждому своему вожатому до сих пор не говоришь, — она разворачивается к нему и с улыбкой продолжает смотреть прямо в глаза. Становится неловко, тяжело держать контакт и взгляд он тут же отводит. — Ну, нет, но думаю постоянно, — Миша снова закусывает губу, смотрит вокруг и понимает, что пауза затянулась. Он нервно курит, опять сигарета наполовину истлела просто так, и это даже обидно. Собраться он не может, хочется скрыться отсюда поскорее, не нарвавшись на осуждение, но вместе с этим ему здесь спокойно. Его ведь и правда до сих пор не прогнали. — Я вас разочаровал, да? — вдруг выпаливает Горшенёв, остервенело заглядывая в глаза. Он хочет знать, что она не врёт, хочет увидеть, как её равнодушное лицо таким и останется, но ему в ответ только быстро моргают. — Ну, историю с отлучкой и алкашкой помните, да? Я же вас подставил, ё-моё. Ещё это окно сегодня, вам же уже рассказали? Арина Игоревна поджимает губы, сдерживая улыбку, пока слушает все Мишины вопросы. Получается у неё плохо, и он не понимает, она издевается или в её глазах правда читается какая-то тёплая насмешливость. — Мишань, меня очень тяжело разочаровать, успокойся, пожалуйста, — она глухо смеётся и осторожно складывает тонкую руку ему на плечо. — Я скорее переживала, что с тобой может что-то случиться. Что придётся твоим родителям звонить. А с окном… Ну, ты, конечно, дурак так рисковать, но Костя Меркулов в прошлом году то же самое провернул и он всё ещё в лагере! — А вы не звонили? — внутри что-то замирает. То ли воздух спирает в горле, то ли стынет кровь в жилах. Разобраться сложно, как и понять, какой ответ он хочет услышать. Страшно подумать, что она могла. — Я никогда сама не звоню, я же не палач. И не собираюсь сопутствовать появлению на ребёнке неестественных синих пятен, — Арина Игоревна смотрит на него с нескрываемым беспокойством, стряхивает пыль с куртки и дотягивает почти истлевший бычок перед тем, как выбросить. — Чтобы этот ребёнок потом ходил в закрытой одежде, рассказывая всем, что он очень много дерётся. Тишину леса пронзает тяжёлый вдох. Кажется, будто Мишу поймали за руку во время очередной проделки. Всё разузнали, всё раскрыли, залезли в голову, но не так злобно, как это обычно случалось, а с какой-то особой заботой. От этого в пальцах скапливается напряжение, он неловко хватается за края рукавов и принимается дёргать заусенцы. Долго не выходит, старшая вожатая накрывает его руки своими. — Лицемерно осуждать тебя за то, что ты бунтуешь, ведь я сама была подростком. Лицемерно названивать твоему отцу и жаловаться на тебя, когда я знаю, что ты едешь сюда просто чтобы раз в год целый месяц побыть вдали от его упрёков и прочей хуйни, — Арина Игоревна взгляд не отводит, мягко улыбается и пожимает плечами, будто извиняясь за мат. — Да, я не отрицаю, ты приносишь много хлопот. Но лучше ты в очередной раз налепишь хуй из мокрой туалетки на стене, чтобы почувствовать себя свободным. А я обязательно выкручусь. Миша тянется к старшей вожатой и сам её обнимает, стыдливо пряча лицо ей в плечо. Она отвечает тем же, снова гладит по спине, зарывается ласково пальцами в волосы. Ему невероятно тепло и больно. В голове никак не укладывается, почему кому-то вообще не плевать. — Почему вы не такая, как все взрослые? Вы же кричать должны, поучать меня, нет? — тихо бурчит Горшенёв. — Почему вы вообще ко мне добры? — Я не хочу кричать и занудно вбивать кому-то в голову простые истины. Я не знаю, правильный я взрослый или нет. Я просто честна перед собой, и меня это более чем устраивает, — Арина Игоревна отстраняется и взъерошивает Мише волосы, наблюдая за тем, как тот недовольно нахохливается, точно воробушек. — Не все «взрослые» хотят тебя поучать, шпынять, ругать или бить. Есть те, кто правда хочет тебе помочь, но им тоже тяжело. Просто тебе надо к ним присмотреться. Ощущения у него такие же, как в двенадцать. Слова старшей вожатой опять оседают где-то на подкорке, скрывая подлинный смысл. Мише даже досадно, что он всё ещё в свои уже семнадцать лет чего-то не понимает. Появляется невероятное желание докопаться до сути всего, что Арина Игоревна ему когда-либо говорила. — А добра я к тебе потому, что ты этого заслуживаешь. И всегда заслуживал, кто бы что ни говорил, — скамейка пружинит, когда с неё встают, а струны на укулеле жалобно ноют под чужой рукой. — Пусть камень в меня кинут, если хотят поспорить. Я за ними с булыжником бегать буду. Арина Игоревна гортанно смеётся, словно карикатурный злодей из вожатских постановок. Этот смех навевает приятные воспоминания, от чего Миша расплывается в довольной улыбке, провожая взглядом вожатую, уходящую куда-то вглубь леса. Мерзкое чувство стыда отступает, а на душе становится спокойнее. Особенно от мысли, что ни мать, ни отец не представляют себе всех масштабов его проделок.

***

Какой гений придумал такую вещь, как спартакиада? Мише казалось сюрреалистичным, что именем предводителя восстания римских рабов назвали мероприятие, на которое люди сгонялись, как в Колизей, на бескровное побоище. Суть ведь одна. Раньше рабы воевали со львами и самими собой ради свободы и шанса на лучшую жизнь, а теперь это гордо величают «духом соперничества» и радуются мнимым победам. Поэтому пока все строятся на сие «массовое спортивное соревнование», Горшенёв прячется за одним из домиков. Он надеется, что хотя бы в этот раз про него забудут из-за неразберихи с командами для показательных выступлений и спортивных забегов. Против спорта он ничего не имел (как никак, в здоровом теле — здоровый дух, да и, к тому же, он сам какое-то время занимался боксом, пусть и быстро бросил), а вот против показухи имел очень и очень многое. — Миха, ну ты же реально издеваешься, — Балунов тяжело вздыхает, заметив торчащую из кустов макушку. — Ты бы ещё за мусоркой спрятался, чес-слово. — Бля, Александр Валентинович, иди, куда шёл! — макушка совершает попытку скрыться в мелких листьях акации, но откровенно не преуспевает. — Меня тут нет, тебе кажется! — У нас буквально счёт по головам идёт, — Шура обходит куст, чтобы оказаться прямо перед Мишей и с укором воззриться на него. Конечно, раскаяния в его глазах не видать, но, если честно, за половину смены подобные выходки уже начали раздражать. — Думаешь, твоё отсутствие никто не заметит? — Были на это надежды, да. — Горшенёв недовольно дует щёки и отворачивается от вожатого. — Но какой из меня спортсмен-то, ё-моё?! — Самый лучший. Пошли уже. Опоздаем — Евгеньевна опять орать будет. Не то чтобы Миша боялся спорт-инструктора в их лагере, но Екатерина Евгеньевна кричала громогласно и звонко. Так ещё и с чувством, с толком и с расстановкой. В ушах потом у всех звенело до конца дня, а Миша вот не понимал: как человек может разговаривать на дельфиньем диалекте? — Скажи всем, что я умер. Шура делает очередной тяжелый вздох, попутно размышляя, чего ему приспичило работать вожатым именно в этом лагере. Прекрасно ведь понимал, что Миша тут рано или поздно объявится. Ещё и, дурак, на поддержку надеялся. — Ага, и все дружно под статью пойдем, — вожатый принимается за шкирку тянуть Горшенёва из кустов, раздражённо рыча, — после того, как труп твой благополучно родичам сдадим. Пошли, говорю! Неохотно покинув своё убежище, Миша всё-таки направляется в сторону спортивного поля, откуда уже раздаётся громкая музыка. Чтобы потянуть время, он идёт медленнее, но даже это с легкостью считывает Шура, который тут же начинает подгонять его чуть ли не пинками. Когда поле уже виднеется на горизонте, музыка начинает бить по ушам с новой силой. Кучки детей толпятся вокруг, наблюдая за подготовкой старших отрядов. Андрей Сергеевич стоит спиной к вышедшим из-за угла и машет руками перед невысокой рыжеволосой девушкой, чья причёска напоминает нечто среднее между львом и клоуном. — Да нет у нас ещё одного бегуна! — устало вздыхает Андрей, потирая лоб. — Родить мне его вам, что ли?! Рыжая, переминаясь с носка на пятку, уже успела увидеть за плечом вожатого бывших братьев-акробатов. Она радостно хлопает в ладоши, затем заговорщически их потирая. — Родить не успеешь, — с невероятно довольной улыбкой отвечает она, тут же хитро оглядывая то Андрея, то приближающихся Мишу с Шурой. — А вот Шурочка, кажется, проблемку реши-и-ил. Миша, услыхав это, пятится было назад, но тут же упирается в идущего позади Балунова. Тот недовольно поджимает губы и подталкивает ребёнка навстречу спорт-инструктору. — Не-не, лучше сразу убейте, Екатерина Евгеньевна! — Миша нелепо машет руками перед собой, ощущая, как липкая тревога расползается внутри живота. Что-то ему подсказывает, что идея плохая, но казалось так только ему. — Какой мне бег? — Ничего, длинные ноги звездюлей не получат! — Катя самодовольно хихикает, одаривая его оптимистичной улыбкой. — Не твои слова, Мишка?

***

Андрею стоило догадаться, что если Горшенёв где-то задействован, то дело обязательно пойдет насмарку. Так, стоя в самом конце колонны, он уже успел с кем-то сцепиться. Парни из второго отряда решили припомнить ему Хряща, которого старшая вожатая радостно сплавила из лагеря ещё в начале недели. Миша же повёлся, недовольно рявкнул на них и, кажется, загорелся всем действом. И правда, это уже стало делом принципа, вот только Андрей Мишиным порывом вдохновлён не был. Уж слишком остервенело он своими большими глазами на всё смотрел, будто решил победить ценой своей жизни. Князев даже перемещается ближе к нему, чтобы, если что, одёрнуть или пресечь возможную драку. Миша недовольно кусает губы, наблюдая за тем, как его отряд нагоняет второй. Они потеряли на старте немного времени, потом кто-то выронил эту чёртову палку, и вот приходится вырывать победу зубами. Костя смог вырваться вперёд благодаря своим длиннющим ногам, попутно ещё показав язык какому-то дураку из второго отряда. Тамара просто оказалась быстрой, да и повыше некоторых девочек. Когда очередь доходит до Миши, он готов на всё. Обменявшись злобными взглядами с соперником, он только что не плюнул в него — просто потому, что рядом стоят вожатые, — и тут же дал драпу по искусственной траве и мелким резиновым гранулам. Кеды с поверхностью сцепляются не лучшим образом, но, выдавая лучшее, на что его прокуренные лёгкие вообще способны, Горшенёв мчится вперёд. Шкет из второго отряда не отстаёт, дышит в спину, а в поворот вписывается ещё удачнее, чем Миша. Лёгкие прихватывает от напряжения, и он ускоряется, ощущая, как ноги дрожат. Проиграть нельзя, поэтому, скакнув вперёд, он решает по инерции проскользить дальше, чтобы успеть к финишу до соперника. Опустившись на одну ногу, он начинает скользить по траве. Вырваться вперёд у него получается, а вот удержаться — нет. Неприятное царапание редкого гравия, колкой резины и искусственной травы оседает на бедре, рёбрах и локте вперемешку с ноющей болью. Приходится стиснуть зубы, чтобы не пискнуть и выйти из этой схватки героем, который тут же ещё и подпрыгнет в знак победы. Миша оказывается первым, под гомон отряда и маленьких младших болельщиков. Он чувствует, как приятная гордость и удовлетворение расстилается где-то в груди, а майка липнет к коже на спине и боках. Липнут и штаны к бедру. При попытке встать правый бок неприятно саднит, а вокруг вдруг становится подозрительно тихо. Длинные ноги звездюли-таки получили, но кто бы мог подумать, что Миша сам пролетит добрых два метра, бороздя своим телом футбольное поле. Горшенёв сам себя оглядывает, видит кровь на предплечье и досадливо поджимает губы. Осознание своего бедственного положения и невозможности согнуть правую ногу приходит не сразу. Медленно. За это время кто-то уже успевает подхватить его под руки и чуть ли не на себе оттащить куда-то в сторону. Миша не совсем понимает, кто рядом и что происходит. Всё словно в тумане, перед глазами появляются тёмные пятна, а вокруг опускается неестественная тишина. Андрей Сергеевич и Кирилл Сергеевич тащат Мишу, явно пребывающего в полуобморочном состоянии, до медпункта, пока на поле педагогический организатор и старшая вожатая пытаются привести толпу в чувство и продолжить спартакиаду. Они его почти что несут, чтобы не волочить его длинные ноги по земле. Дойти получается быстро, вожатый и психолог чуть ли не вваливаются в медицинский кабинет, напугав седовласую медсестру. Мишу располагают на кушетке, когда тот уже приходит в себя. Стоит ему увидеть белые стены, как он тут же пытается вырваться, потому что представить, как сильно он себе разодрал кожу, можно по боли. — Миша, успокойся, — вкрадчиво просит Андрей, придерживая его за плечи в попытках удержать. Уже скоро приходится приложить больше сил: он сопротивляется, поджимает губы и сквозь зубы рычит. В глазах слёзы стоят, то ли от боли, то ли от возможного исхода событий. Горшенёв понимает, что как только Кирилл Сергеевич закончит объяснять побледневшей медсестре, что произошло — его тут же начнут раздевать. Этого нельзя допустить, сразу появятся вопросы, испуганные взгляды, звонки родителям. Последнее бесполезно, там и так всё знают. — Нет, уберите руки! — Миша срывается на крик, настолько истеричный, что Андрей отскакивает от него. Это ему на руку, он тут же пробует выскочить из медпункта, но психолог его хватает быстрее, прижимает к себе, чтобы усадить обратно на кушетку. Крепкие руки сжимаются на юношеских плечах. Кирилл Сергеевич хочет в глаза посмотреть, но Горшенёв снова бьётся в истерике, силится сползти на пол, вырваться, то и дело крича. — Пожалуйста, ну не надо, да всё со мной нормально! — Миша уже не может держаться, слёзы сами льются из глаз. В попытках отбиться он смутно понимает, что держат его уже двое, что и Андрей Сергеевич, и Кирилл Сергеевич что-то говорят. У первого речь какая-то бессвязная, будто страхом пропитанная, второй же спокойнее, пытается напомнить, что всё под контролем. — Миша, послушай, никто не будет звонить родителям, обещаю, — голос психолога ровный, даже слишком, что заставляет кричать громче от страха, что майку и правда получится снять. Сил от боли становится всё меньше и меньше. — Если мы сейчас не снимем, всё прилипнет и будет ещё больнее. Горшенёв только сильнее надрывается, умоляет, пока Андрей аккуратно пытается хотя бы приподнять край намокшей чёрной футболки. Из-под неё виднеются огромные кровавые ссадины, а кожа вокруг неестественно синяя, красная… жёлтая. Она будто вся в синяках разного цвета, больших, долго заживающих. В красных полосах от ударов, как розгами. Яркая туманность синих и фиолетовых оттенков с отливающим жёлтым и бордовым пятнами, так неестественно лежащими на бледной коже. От этой картины Князеву не по себе, он отдёргивает руки, встречается взглядом с Мишей, из-за чего тот начинает вырываться ещё яростнее, будто заметил испуг собственного вожатого. Андрей не выдерживает, оставляет Мишу с Кириллом и выходит на веранду. Он сползает по стенке на пол, вслушивается в остервенелые крики, чувствует, как глаза неприятно щиплет на воздухе и зарывается пальцами в волосы. К горлу подступает тошнота, но не от мельком увиденного, а от себя самого. Догадаться было несложно, теперь вся картина складывается, будто пазл. Становится ясно, почему Миша такой, почему так кричит, почему не верит взрослым, почему то куртку не снимает, то вообще себя касаться не даёт, почему никто не звонит его родителям и не даёт ему этого сделать. Хочется завыть с Горшенёвым в унисон, но он держится. Благо тот уже затихает, только тихо шипит и плачет. Кажется, устал и сдался. Кирилл Сергеевич его успокаивает, но вскоре выходит к Андрею и садится рядом, в гробовой тишине достаёт из кармана сигареты. Они молчат недолго, Князев просто не выдерживает. — То есть, всё это время его дома избивали, а мы его тут прячем? — звучит резко и неправильно; мысли у вожатого — словно клочок смятой и порванной бумаги. Шуршание по соседству сменяется чирканьем спички об коробок. — Ну, вроде того, — отвечает Кирилл, выдыхая дым и откидывая голову к стене. — Только его отец сам сюда каждый год посылает. Каждый раз надеется, что он тут исправится, а сам от него отдохнет. — То есть он, блядь, от него ещё и отдыхает?! — возмущённо шипит Андрей, чувствуя, как зубы скрипят от злости. Понятное дело, его бьёт отец. Понятно, что Миша не подарок. Но разве дети могут заслужить такие огромные синяки, что не сходят почти две недели? — Ага. Ещё попутно пишет на Арину доносы, чтобы её уволили. Они давно поругались, — психолог то и дело поглядывает в сторону кабинета, прислушивается к Горшенёву, уже стихшему в руках заботливой медсестры. Судорожно вздыхая, он терпел и перевязки, и сочувствующий взгляд. — А заодно на меня, на Алину Александровну, на директора и на весь лагерь. Такие пироги. Андрей трёт глаза, будто надеется стереть всё происходящее из памяти. Не получается. С каждой минутой становится всё противнее. Но больше от себя, дурака, что даже не попытался узнать, принял Мишу за обыкновенного грубияна и пакостника. — Кирюх, ну что за пиздец, а?