Дневник Говарда

      Наконец, я собрался с мыслями. Все равно, скорее всего, больше никогда не увижу его. Я говорю о своём отце. Может, если сгружу воспоминания о нем с мамой, мне станет легче? Не для этого ли я и начал писать в дневник? Чтобы оставлять мысли на бумаге, а не в голове.       Итак. Отец вырос в семье кожевников. Не помню ни одного родственника по этой линии, все кожевники жертвуют здоровьем ради такого отвратительного ремесла. Все они умерли рано. Насколько я знаю, его растили в суровых условиях, вот он и стал таким жестким. Было ли в нем хоть что-нибудь хорошее? Я помню только его ругань, пьянства и тупоумие. Может, он и любил маму, но меня уж точно ненавидел. Не знаю, что она в нем нашла.        Мама родилась в семье лесничего, среди пятерых братьев, и была младшей. Её звали Миранда, и у она была хрупкая как цветок. У её отца стоял дом на окраине леса, где воздух был чист и свеж. Там ей жилось хорошо, пусть и приходилось помогать маме во всём. Дом, стирка, уборка, готовка - мальчики были очень прожорливы. Денег было немного, но зато они жили дружно и относительно счастливо. Это то, что я помню из её рассказов.       Отец же говорил, что мой дед был тем ещё болваном, не смог уследить за детьми. В лесу полно опасностей, а он порой отпускал мальчиков одних, за грибами или хворостом. Однажды старший сын заблудился. Всю ночь мамин отец искал его, а на утро вернулся осунувшийся, бледный, молчаливый, постаревшей на десяток лет. Он не сказал, что видел в лесу, и для всех брат остался без вести пропавшим.        Ещё двоих мальчиков задрала медведица, и дед не успел их спасти. Это было ужасно. Их семья почти развалилась. Он начал пить. Мать чуть не обезумела от горя, Миранда росла без любви. Средний брат, по совместимости, мой дядя, винил деда во всем.        Когда отец рассказал мне эту историю, я по малости лет побежал к маме и спросил, правда ли это. Она расстроилась и ушла в другую комнату. Потом я слышал, как она корила отца.       Впервые они встретились на рынке. Мама покупала продукты, отец её увидел. Все происходило очень быстро. В семье мамы дела шли из рук вон плохо, денег перестало хватать; отец же был сильный, напористый, и с работой. Может, и не было никакой любви, просто нужно было найти выход из положения, и каждый старался выбить выгоду для себя. На маму давили бедность и одиночество; на отца - долг создания семьи перед родными. Он забрал маму в семейную лавку кожевников. Они жили там несколько лет. За это время родился я.       И все пошло наперекосяк. У мамы подорвалось здоровье, которое никогда не отличалось крепкостью. Выхлопы города, едкие запахи мочи, в которой вымачивали кожу, всякие вредные растворы, тяжелая работа, да и беременность трудно протекала, не говоря уже о родах, - все это сказалось на ней.       Когда ей стало совсем плохо, отец наконец-то догадался переехать, и то - куда? На шумный рынок! Там мы и жили. Открыли лавочку с овощами, торговали.       Пока мне не исполнилось двенадцать, все было сравнительно тихо. Мы стали лучше питаться и одеваться. Даже завели собаку. Мама покупала книги. Она вообще была очень любознательной. И очень красивой. И доброй, и нежной. Она любила меня, в отличие от отца. Я ему не мог угодить ни в чем. Слишком спокойный, тихий, в своём мирке. Слабый. А он хотел неугомонного крепкого мальчишку - драчуна. Чтобы на него был похож. Конечно, он разочаровался. Орал, а после смерти мамы и бить стал.       Это он виноват, что она не справилась. Захотел ещё одного ребёнка, когда ей нужен был только отдых. Мама вынашивала его тяжелее, чем меня. Её постоянно рвало, и я делал всю работу по дому за неё. Роды начались преждевременно. Отца не было дома, в то время он часто пропадал от нас. Я испугался и побежал за врачом. Долго не мог его найти. Потом мы бежали домой вместе с ним. Он отвёл маму в спальню. Все как в тумане, я не помню, как мама рожала. Кажется, я сидел под прилавком, прижавшись к мешку с капустой, и плакал. Собака лаяла как оглашённая, а потом убежала из дома. Ещё за окнами было темно, значит, роды заняли весь день. Ночью, наконец, явился отец. Ушёл в ту комнату.       Может, я уснул. Потому что следующим, что я увидел, было солнце, слепящее в глаза. Дом стоял пустой. И тихий. Я сидел на крыльце, ожидая родителей.       Заходить в комнату боялся. Рынок начинал новый рабочий день, и никто не обращал на меня внимания. Мне было одиноко и хотелось есть. Собака так и не вернулась. После ужина улицы опустели. Вскоре я заметил отца. Он шёл, спотыкаясь, и бормотал под нос. Когда он поднимался по ступеням мимо меня, я почувствовал волну перегара.       Протопав на кухню, он с шумом достал бутылку, грохнулся на стул и стал пить залпом. Я стоял за косяком двери и дрожал, наблюдая за ним. Чувство тревоги так сильно сжало мою грудь, что я не мог говорить, только мычать. Отец меня не видел, опустив голову вниз; его волосы спутанными сальными сосульками колыхались от рыданий. Я отступил, испугавшись этих булькающих звуков.       Мне срочно нужны были ответы, и я на ватных ногах подошёл к двери спальни. Открыл немного, но через щелку ничего не увидел, слишком темно. Отец начал громко кричать на кухне, что заставило меня взять себя в руки. Стал искать спички. Старался производить поменьше звуков, но пол скрипел. Я надеялся, что отец ничего не слышит. С зажженной лампой я вошёл туда.       Все простыни были в крови. Наволочки сорваны, на подушках отпечатки красных ладоней, кое-где вывалились перья. Они тоже были в крови. Ткань скомкалась. Посередине кровати виднелся след от тела: спина, голова, руки. Я увидел одеяло, которое мама смастерила своими руками: тонкие нити узоров, что раньше восхищали меня, теперь пропитались этой темной, почти чёрной жидкостью. Я понял, что мама умерла. И взвыл.       Пришёл он. Схватил меня и вытолкнул из комнаты. Лампа упала и разбилась; чудо, что не загорелась. Он захлопнул дверь и пошёл на меня, угрожающе рыча. Словно зверь. Я пробовал отбиваться, но мои удары были ему что слону - дробинка. Он орал что-то вроде:       - Она всю жизнь была слабачкой! И ты такой же! Родила девчонку, когда я хотел сына! Думал, хоть в этот раз у меня будет достойный преемник! А она взяла и... сдохла! - тут на него напал истерический смех.       Тяжело писать об этом. Но раз начал, должен закончить. Конечно, его речь не была такой четкой; она прерывалась чёрной руганью, пьяными всхлипами и ударами по мне. Я тоже кричал. Это были самые страшные сутки в моей жизни.       Когда он устал лупить меня, пошёл обратно, к бутылке. Я отполз в угол. Я давно его облюбовал: читал там, сидя на полу, рисовал, никому не мешая. Потом относил рисунки маме, она улыбалась и хвалила меня. Вспомнив это, я так заплакал, что чуть не захлебнулся. И сейчас слезы бегут. Все познаётся в контрасте, не так ли?       После этого мы зажили вдвоём. Гонял меня нещадно. В свободное от торговли время уходил из дома. Сжёг все мамины вещи, некоторые книги я спрятал под своей кроватью. В спальню я старался не заходить. Он же спокойно там храпел.       Ненавижу его. Просто ненавижу. Уверен, что новость о моем уходе на службу к графу несказанно его обрадовала. В том смысле, что он наконец избавился от меня. А я счастлив вдали от него. Звучит абсурдно, но хорошо, что меня сбили.       Лучшим вариантом для меня будет трудиться здесь. Спать спокойно, не боясь, что у отца плохое настроение и что он может найти повод прищучить меня. Работать за деньги и еду, читать книги. Узнавать что-то новое. И вспоминать маму, её светлое лицо и тёплые руки. Я уверен, что должен отпустить прошлое, но её никогда не забуду.