Аванпост на Дальнем Рубеже

Хикс очнулся на третьи сутки. Это случилось глубокой ночью, когда лазарет освещала только тусклая лампа над дверью. Рипли не спала — она давно разучилась спать по ночам, — и первой услышала хриплый, надорванный голос: — Где я? Она подскочила к его койке, опустилась на колени, взяла его руку — живую, тёплую, с сильными пальцами. — На Фиорине. Тюремная колония. Мы разбились, но все живы. Ты в лазарете. Хикс попытался приподняться, но боль в груди и плече придавила его обратно к жесткому матрасу. Он зашипел сквозь зубы, и его единственный здоровый глаз — второй скрывался под повязкой — обвёл комнату. Ньют, спящая на соседней койке. Хадсон, который даже во сне умудрялся занять больше места чем была койка. Васкес, с ногами, замотанными в бинты. — Кто... — начал он, но кашель перебил его. — Клеменс. Местный врач. Подлатал после того как вытащили нас из челнока. — Рипли сжала его пальцы. — Ты в порядке. Почти. Ожоги воспалились, но он их заново обработал. Теперь будешь жить. — Не обещай, — прошептал Хикс, но в его голосе мелькнула тень усмешки. *** К утру он уже сидел, опираясь на подушки. Клеменс осмотрел его, похвалил регенерацию — «военные на упрямстве двигаются» — и сменил повязки. Рана на груди подживала, красная, мясистая, но без гноя. Лицо — обожжённая половина — покрывалось молодой розовой кожей. — Ещё пара дней, и сможете ходить, — сказал Клеменс. — Но пока не напрягайтесь. Хикс кивнул, не споря. Он был военным достаточно долго, чтобы знать — торопить выздоровление нельзя. Но его глаз оставался настороженным, цепким, как у зверя, который принюхивается к новой клетке. *** На четвёртый день Клеменс пришёл в лазарет с запасом одноразовых бритв и большим пластиковым тазом. — Есть разговор, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Неприятный. Рипли сидела на краю своей кровати. Хадсон, уже на ногах, нервно расхаживал. Васкес перевязывала ноги. Ньют сидела рядом с Хиксом, положив голову ему на плечо. — Что случилось? — спросила Рипли. Клеменс помолчал. — У нас тут... проблема с паразитами. На Фиорине водятся мелкие насекомые — местные называют их «песчаные блохи». Они живут в шерсти, в одежде, в постелях. И вши. Они переносят лихорадку, сыпной тиф, ещё с десяток болезней. Так что... — Брить, — перебила Васкес. — Ты хочешь нас обрить. — Всех. Включая ребёнка. Волосы — идеальная среда. Через неделю вы будете чесаться до крови. Рипли провела рукой по своим волосам — длинным, тёмным, спутанным. Хикс, молчавший до этого, хмыкнул. — А мне не жалко. — Он потрогал свою голову — волосы отросли за время криосна, стали лохматыми, выгоревшими на тусклом свете. — В армии нас брили. Знакомая процедура. — Значит, не будешь возражать, — сказал Клеменс. — Не буду. Ньют нахмурилась. — Меня тоже? — И тебя, маленькая, — мягко ответил Клеменс. — Чтобы не болеть. Девочка посмотрела на Рипли. Та кивнула. — Это ненадолго, — сказала Рипли. — Волосы отрастут. А вши — твари мерзкие. Мы же не хотим, чтобы они нас ели? Ньют помотала головой, но по её лицу было видно — не рада. *** Первым вызвался Хадсон. — Я привык, — сказал он, плюхаясь на стул. — Только, док, у меня рука сломана. Поможешь? Клеменс подошёл, взял бритву и начал аккуратно сбривать короткий ёжик. Волосы сыпались на пол, смешиваясь с мыльной пеной из самодельного мыла. — У тебя голова странной формы, — заметила Васкес, наблюдая. — У тебя тоже будет странной, — огрызнулся Хадсон. — Ты вообще смотрела на свою черепушку? — Хватит, — осадила их Рипли. — Не дети. Хадсон замолчал. Клеменс закончил, вытер его голову полотенцем и кивнул. — Следующий. *** — Давай я сам, — сказал Хикс, когда Клеменс приблизился к нему с бритвой. Не подпустил даже Рипли. — Ты едва сидишь. — Я сижу. И рука у меня целая. — Он взял лезвие, неловко, пальцы ещё слушались плохо. — Отвернитесь, если стесняетесь. Никто не отвернулся. Хикс брился медленно, осторожно обходя повязки. Его русые волосы, влажные от мыла, падали на простыни. Он не жаловался, даже когда порезал ухо — только выругался сквозь зубы. — Готово, — сказал он через десять минут. Голова его блестела, белая кожа, давно не видевшая солнца, выглядела болезненно. — Красавчик, — прокомментировал Хадсон. — Заткнись. Рипли улыбнулась — первый раз за несколько дней. *** Следующей была Ньют. Она села на колени к Рипли, сжавшись в комочек. Рипли взяла новую бритву, намылила девочке голову. — Закрой глаза, — сказала она. Ньют послушно зажмурилась. Светлые, тонкие волосы соскальзывали с лезвия, падая на пол, как тополиный пух. Рипли работала аккуратно, почти нежно, боясь поцарапать нежную кожу. Ньют не плакала, только иногда вздыхала. — Теперь я лысая, — произнесла она, когда всё закончилось, и провела ладошкой по макушке. — Лысая, но красивая, — сказала Рипли. — Ты тоже. — Я тоже, — согласилась Рипли. Хикс смотрел на них и молчал. В его глазах было что-то тёплое, почти забытое. *** — Твоя очередь, — сказал Хадсон, поворачиваясь к Васкес. — Или струсила? Васкес посмотрела на него с вызовом. — Дай бритву. Она взяла лезвие, намылила голову — и замерла, глядя на своё отражение в маленьком зеркале. Рипли подошла, встала рядом. — Хочешь, я помогу? — Я сама, — ответила Васкес и провела бритвой. Первая прядь упала на пол. Она не остановилась. Стригла быстро, почти жестоко, не глядя в зеркало. Когда остались только короткие клочки, Клеменс подошёл и довёл дело до конца. Васкес провела ладонью по холодному черепу. — Так даже лучше, — сказала она. — Меньше возни. — Конечно, — согласился Хадсон, но без обычной ехидцы. *** Осталась Рипли. Она стояла перед зеркалом, держа в руке последнее лезвие. Её тёмные волосы, с ранней сединой на висках. — Не тяни, — сказал Хикс. Рипли вздохнула и провела бритвой. Волосы падали, открывая бледную кожу, шрамы — старые, ещё с «Ностромо», — и уши, которые всегда казались ей слишком большими. Она брилась молча, методично, не жалея себя. Когда Клеменс закончил последние штрихи, она опустила руки. — Холодно, — сказала она. — Привыкнете, — ответил Клеменс, собирая волосы. — У нас в колонии почти все бритые. — Из-за вшей, — эхом повторил Хадсон. — Договаривай. Клеменс вышел, унося мешок с волосами. В лазарете стало тихо. *** Пятеро лысых людей сидели на койках. Ньют трогала свою голову и хихикала — ей щекотно. Хадсон и Васкес сверлили друг друга взглядами, споря, у кого форма черепа лучше. Хикс откинулся на подушки и закрыл глаза. Рипли подошла к нему, села на край кровати. — Болит? — спросила она. — Всё болит, — ответил он, не открывая глаз. — Но это пройдёт. — Пройдёт, — согласилась она. Рипли ничего не сказала. Она взяла его руку, сжала пальцы. — Ты помнишь? — спросил Хикс, не открывая глаз, тихо, только для женщины, когда все уже спали. Они лежали на соседних койках в полутьме лазарета. Ньют давно уснула, прижимая к груди тряпичную куклу, которую скрутила для неё Васкес из чистых бинтов. Хадсон храпел в углу. — Что именно? — тихо спросила Рипли. — Перед тем как лечь в капсулы. Ты сказала: «Мы не закончили». А я сказал... — Он замолчал, потому что кашель перехватил горло. — Ты сказал: «Нет, не закончили», — закончила за него Рипли. Хикс открыл глаз — второй по-прежнему скрывала повязка, — и повернул голову к ней. — И вот мы здесь. Лысые. В тюрьме. Среди маньяков и убийц. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Не самый романтичный финал. — А кто говорил про финал? — Рипли приподнялась на локте, глядя на него. В темноте его лицо казалось чужим — без волос, с повязкой, с впалыми щеками. Но глаза оставались прежними. — Мы живы, Дуэйн. Это уже победа. — Временная. — Все победы временные. — Она помолчала. — Помнишь, что я сказала на «Сулако»? Про дом? — Ты сказала, что у тебя нет дома. — А ты сказал, что дом — это то место, где тебя ждут. Хикс смотрел на неё долго, так что Рипли почти устала ждать ответа. — Я жду, — сказал он наконец. — Эллен. — Мм? — Когда это закончится... посидим где-нибудь. Не в капсуле. Не в космосе. Просто посидим. Рипли закрыла глаза. — Договорились. В лазарете стало тихо. Только ветер выл за стенами, и где-то далеко, в тюремном коридоре, бродили заключённые, которым не спалось. Хикс уснул первым. Рипли слышала, как его дыхание выровнялось, стало глубже. Она не спала. Думала о том, что дом — это не место. Может быть, это человек. Может быть, этот лысый, раненый капрал, который всё ещё ждёт. — Какие мы дураки, — прошептала она в темноту. Никто не ответил.