per aspera ad astra

      Очнулся Сонхва в темноте, которую с успехом создавали тяжелые портьеры, под весом которых чуть ли не обламывался карниз. С кряхтеньем юноша подтянул себя на подушках и прижал ладони к горящим векам, чувствуя, какая сухая кожа на его щеках. В моменты, когда очень хочется отключить голову, в неё, как назло, лезут самые непрошенные мысли и воспоминания.       А воскрешать в памяти облик приставленного к чужой голове револьвера очень не хотелось.       — Вы очнулись.       За собственными думами Сонхва не услышал, как тихо отворилась дверь. Он слепо прищурился из-за проникшего в комнату из коридора света. Ёсан поспешил снова погрузить покои в спасительную темноту одним пинком ноги и, ступив к кровати, опустил на столик заставленный какими-то склянками поднос.       — Зажги свечу, — хриплым то ли ото сна, то ли от слёз голосом попросил герцог. Камердинер молча исполнил просьбу. — Который час?       — Солнце почти село.       Сонхва нахмурился. Выходит, он провалялся без сознания несколько часов.       — Что произошло?       — Вы пали в беспамятство, — принялся объяснять Ёсан и параллельно растирать в ступке какие-то высушенные травы. Их пряный аромат заполонил собой всю комнату. — Вас нашёл молодой господин Хван, когда подступало время выступить перед студентами. В тайне мы перенесли вас в спальню, что вы занимали во время учёбы в Академии, и даже вызвали лекаря. Вы помните, как пришли в себя на некоторое время?       — Смутно, — Сонхва без лишних вопросов принял перетёртые в порошок и залитые горячей водой травы.       — После этого вам стало только хуже: ваш пульс не приходил в норму, вы словно погрузились в какой-то неспокойный сон, всё время бормотали что-то себе под нос. Молодой господин Хван взял на себя речь и отвлёк внимание, пока мы увозили вас из Академии. С того момента минуло уже больше шести часов. Государь успел возвратиться из магистрата и встретиться с молодым господином Хваном. Они где-то еще в замке. Вдовствующая царица всё еще в Аралисе.       Сонхва понимал, для чего Ёсан впал в такие подробные описания, и был ему за это благодарен.       — Со мной уже такое бывало, — пробормотал он, наблюдая за хмурой задумчивостью на лице своего камердинера.       Ёсан не выглядел встревоженным, скорее о чём-то глубоко задумавшимся.       — Да, — признал он после долгой минуты томительной тишины. — Изредка с вами случался сей… приступ.       Камердинер умолк, пряча глаза и занимая руки сосудом с благовониями.       — Кем в моей жизни был Кевин Мун?       Произнесенный вопрос был сопровождён звоном разбившейся посуды и шипением Ёсана.       — Ёсан? — Сонхва наскоро отставил в сторону стакан с лечебным отваром и потянулся к камердинеру, что болезненно хмурился и прижимал к боку пострадавшее предплечье.       — Всё в порядке, мой господин. Сущий пустяк.       — Это не выглядит как пустяк. Дай я посмотрю.       — Не стоит, всего лишь небольшой ожог. Простите меня, я сейчас всё уберу.       С этими словами камердинер упорхнул из комнаты, плотно затворив за собой дверь. Сонхва сжал губы, глядя на тлеющие угольки благовоний, что рассыпались по полу вместе с осколками курильницы.       Он сам ощущал себя как этот несчастный сосуд.       В носу защипало от резкого запаха, поэтому герцог соскользнул с кровати и осторожно собрал беспорядок в одну кучку. Его все еще водило из стороны в сторону то ли от усталости и обморока, то ли от действия лекарства, поэтому Сонхва с тяжёлым вздохом вернулся в кровать, опасаясь снова рухнуть без сил.       Вернувшийся с наскоро наложенной на ожог повязкой Ёсан лишь цокнул языком, не оценив самоуправство господина и одним взглядом велевший поскорее допить остывающий отвар.       — Так, вы… вспомнили того человека?       Лицо камердинера слишком быстро переменилось на мрачно-недовольное, что обескуражило и удивило Сонхва. Невольно он сжал в пальцах одеяло, которым был укрыт до пояса.       — Кевин Мун был вашим счетоводом. Он вёл учёт казны дома Аллеитов, заведовал денежными книгами и даже занимался распределением ресурсов.       — Что с ним случилось? — с содроганием спросил герцог.       — Он совершил преступление и был наказан по закону.       Выстрел в голову в самом деле считался наказанием в рамках закона? Или Ёсан просто не знал всей правды?       Судя по почерневшему от злости лицу камердинера личность Кевина была ему близко знакома.       — Почему из стольких людей в мире вы вспомнили именно его? — раздосадовано вздохнул Ёсан и с позволения господина слегка приотворил шторы, впуская в комнату последние лучи заходящего солнца, чтобы иметь возможность видеть учиненный им бардак на полу.       — Вероятно потому, что мы вместе учились в Академии, — отречено пожал плечами Сонхва, стараясь не вспоминать о том Кевине, что был его близким другом, и отделить его от того, что в этом мире уже, очевидно, был мёртв.       — Столько людей учились вместе с вами, но ваша память выделила именно его! Разум гениев не понять.       Сонхва фыркнул, позабавленный тем, что его назвали гением. Он только поднял голову, чтобы как-нибудь съязвить, как взглядом упёрся в нечто, пристроенное в кресле у окна.       — Это что? — замогильным голосом поинтересовался герцог.       Ёсан замер с безупречной осанкой и тряпочкой с осколками в руках.       — А, — отозвался как-то даже испуганно. — Это государь принёс. Сказал, чтобы вас порадовать.       Тем, что принёс Хонджун, оказалась огромная корзина гортензий. Нос Сонхва не уловил цветочного аромата не столько из-за стойкого запаха лечебных трав, что благоухали на расстоянии вытянутой руки, сколько из-за того, что цветы в корзинке были сухими.       — Он меня что, хоронить собрался? Выбрось их, — велел герцог и, подтянув к себе колени, угрюмо пал спиной в подушки, скрещивая руки на груди с ярым недовольством на лице.       — В-выбросить? — проблеял взволнованно Ёсан, сделавший невольно шаг в сторону двери, словно в желании избежать столь безрадостной участи. Как так можно: собственноручно избавиться от подарка царя, даже если это по велению его собственного господина? — Да разве можно…       — Не только можно, но и нужно! Эти цветы уже всё равно мёртвые. Ими даже налюбоваться не выйдет. Абсолютная бессмыслица.       Ёсан пусть и послушно, но буквально самими кончиками пальцев подхватил корзинку и вынес её прочь из спальни под вздох облегчения Сонхва. Тот свернулся на кровати, укрываясь одеялом по самые плечи и вперяя взор на окно. Нежданно обрушившиеся на голову воспоминания герцога стали отличной пищей для размышлений. Настолько, что Сонхва сам не заметил, как до крови искусал губы и расцарапал кожу вокруг ногтей на больших пальцах. Он и раньше догадывался, что попал в тело далеко не самого хорошего человека, но теперь ему приходилось уживаться с мыслью, что эти руки когда-то были запятнаны в крови.       Может, прав был Хонджун, подозревая его во всех грехах? Сонхва уже и сам не был уверен в собственной непричастности.       За столько дней в замке и путешествия по Элеарду Сонхва видел лишь блёклые обрывки чужой памяти. Самыми резкими были возвращения воспоминаний об уходе отца и недавно приобретенное о Кевине. Сонхва задумался, пытаясь отыскать связь между событиями, повлиявшими на воскрешение памяти, но таковой не было: тогда в Соборе он преклонял колени и ждал, пока на его голову опустится корона, а вчера безмятежно ждал звона колокола в библиотеке Академии.       Не было разумных объяснений тому, что чужое тело и разум даруют Сонхва знания о прошлом герцога, но это, бесспорно, облегчало юноше жизнь, одновременно с этим делая её еще запутаннее, чем было.       Ёсан возвратился без корзины, но с подносом, от которого на всю спальню распространялся аромат шоколада, и Марсом. Кот прошмыгнул мимо ног камердинера и юрко вскочил на кровать, тут же шлёпая герцога по лицу пушистым хвостом и побуждая выпустить нижнюю губу из хватки зубов. Сонхва фыркнул и, обняв животное, сел, с благодарностью принимая чашку ароматного спасительного напитка.       Лёгкий стук в дверь оказался до того неожиданностью, что Сонхва чуть не обронил кружку. Ёсан вопросительно изогнул бровь и одними губами прошептал:       — Впустить?       Очевидно, это был не Хонджун: царь вряд ли проявил бы такую тактичность даже в случае предсмертного состояния своего супруга. А любого другого человека, даже вдовствующую царицу и графа Аралиса, можно было попросить зайти попозже. Поэтому герцог глубже упал в подушки, прячась в бархатных перинах, и покачал головой.       Камердинер без лишних слов опустил кроватный балдахин и только потом осторожно приоткрыл дверь.       — Молодой господин Хван, — поприветствовал он нежданного гостя.       — Господин Пак еще не очнулся?       — Он приходил в себя, но снова уснул.       Послышался облегченный вздох и какой-то шорох.       — Передай ему мои пожелания скорейшего выздоровления. И… поблагодари от моего имени за помощь.       Голос Хёнджина пусть и звучал приглушенно, но в нём непреодолимо присутствовали нотки признательности.       Как много могло сотворить простое присутствие герцога Пака подле кого-то. Удивительно.       Ёсан заверил, что выполнит просьбу, и, захлопнув дверь, обернулся, ловя взглядом снова выползавшего на свет господина.       — Я услышал его, — Сонхва со вздохом вернулся к какао. — Рад, что хоть немного смог ему помочь.       — Вы недооцениваете собственную значимость.       Солнце беспощадно быстро закатилось за горизонт, знаменуя окончание удивительно быстрого для Сонхва дня. Тот успел до дна вылакать кастрюльку горячего шоколада и лишь слегка поклевал ужин, глубоко впав в раздумья.       — Что ты можешь рассказать мне про Юн Гиука?       — А что именно вы хотите узнать? — отозвался тонущий в мягких подушках в кресле Ёсан. Он разложил походный плащ герцога на коленях и был занят подшиванием подола, который истрепался за то недолгое время, что его господин проехал верхом на лошади, цепляя накидкой торчащие тут и там ветки.       — Я близко с ним общался? Мне показалось, что он хорошо меня знает.       — Признаюсь, он уделял вам гораздо больше времени и внимания, нежели другим студентам. Но оно и понятно: где вы и ваш талант, а где они… Каждую субботу вы с профессором Юном встречались за вечерней чашкой чая и беседовали о разном. Это была своеобразная традиция, которую вы привезли из дома.       — Традиция?       Камердинер вздохнул как-то обреченно.       — Вы с почившим канцлером в конце каждой недели собирались в оранжерее в окружении скульптур вашей матери и проводили несколько часов только вдвоём. Нам, слугам поместья, было запрещено присутствовать и прерывать вас даже по самым важным вопросам.       Значит Сонхва не показалось. Юн Гиук в самом деле мог считаться вторым отцом герцогу, раз тот даже домашний обычай предпочёл с ним соблюдать. Профессор знал, что его подопечный был слаб здоровьем, даже носил при себе пузырёк на случай чужого обморока. Откуда еще он мог узнать такие тонкости, если не из уст представителей герцогской семьи? Сонхва успел осознать, что герцог совсем не был тем человеком, который направо и налево разбрасывается фактами о собственной персоне.       Под кожей словно зачесалось. Юноша насупился. Ему наконец-то встретился человек, что мог поведать ему чуть больше, приоткрыть завесу тайны о человеке, которым ему предстояло быть. Да, у него был Ёсан, но тот был преисполнен благодарностью, слишком верный своему господину. Он скорее собственный язык откусит и проглотит, нежели добровольно признает, что его герцог хоть на капельку не столь идеален и благороден, чист душой и помыслами. Камердинер преспокойно нелестно отзывался даже о самом царе, боясь лишь кары за призыв того по имени, но очернять Сонхва перед ним самим даже под угрозой смерти не станет.       — Как думаешь, мы могли бы завтра еще раз наведаться в Академию?       Ёсан нахмурился.       — В этом нет необходимости. Молодой господин Хван встретился со студентами, а вы выполнили просьбу Его Высочества.       — Я бы хотел встретиться с Юн Гиуком лично, — герцог пожал плечами в ответ на вопрос в глазах камердинера. — Мы так давно с ним не виделись, а когда выдалась такая возможность… Ты понял.       — Но ваша память… — Ёсан умолк, сминая в пальцах плащ герцога и чуть не вонзив в свою кожу тонкую иглу.       — Я знаю. Потому и хочу поговорить с человеком, который много лет за мной присматривал. Возможно, разговор с ним поможет мне вспомнить еще что-нибудь.       Камердинер, подумав, кивнул.       — Бал вдовствующей царицы состоится лишь вечером. Днём вы вольны делать, что хотите.       — И царь мне не указ? — не удержался от улыбки Сонхва.       — Царь вам в особенности не указ, — хмыкнул Ёсан и горделиво вздёрнул подбородок.       Невысказанное «нашли, кого слушать» немо повисло в воздухе. Довольный, герцог упал в подушки, утягивая за собой и Марса, что тяжёлым облаком свернулся на его груди и мягко заурчал.       Но спокойствие кота длилось недолго. Спустя без малого полчаса животное резко повело ушами, вскочило на лапы, чуть не отдавив Сонхва ключицы, и шмыгнуло в сторону шкафа, спустя секунду выпустив в элемент мебели острые когти.       — Что такое? — спросил Сонхва, что свесился с кровати в попытке рассмотреть своего питомца.       Ёсан подобрал канделябр со стола и подошёл к шкафу.       — Что ты там хочешь? — поинтересовался он у кота.       Марс издал жалобное мяуканье и пуще прежнего принялся царапать поверхность шкафа. Камердинер и его господин обменялись непонимающими взглядами. Ёсан присел и пошарил ладонью по полу, выискивая то, что не давало коту покоя.       — Там ничего нет, — нахмурился он недовольно. — Только холодом тянет. Откуда такой сквозняк? Я же закрыл окна.       — Сквозняк? — пробормотал себе под нос Сонхва. Он глянул в сторону двери, под которой сияла полоска света из коридора, и встал. Присел на корточки возле шкафа и явственно ощутил то, о чём говорил камердинер: из-под мебели пронизывающе тянулся поток холодного воздуха, кусающего голые ноги герцога. — Помоги мне отодвинуть его.       Ёсан поднял брови в вопросе, без лишних слов отставил подальше горящую свечу и вместе с герцогом отодвинул шкаф.       — Стена здесь холодная, — задумчиво пробормотал Сонхва.       Марс завозился и, встав на задние лапы, принялся обдирать бумажную отделку когтями.       — Марс! — возмутился герцог и сев, схватил животное на руки. Только собравшись с силами, чтобы хорошенько отчитать питомца, Сонхва скосил взгляд и увидел кусочек стены, спрятанной за обоями. — Это… это дверь?       Голос юноши отчего-то прозвучал хрипло, даже испуганно. Ёсан подобрал с подноса кухонный ножик, осторожно, но требовательно отодвинул господина с котом на руках в сторону и безжалостно прошёлся лезвием по настенной бумаге, что легко поддалась напору и явила юношеским взорам дверь, грубо сколоченную из деревянных досок.       — Это выход в дворцовые тоннели.       Холод прошёлся по спине Сонхва стремительно, заставляя невольно повести плечами. Марс в руках завозился, спрыгнул на пол и смело ступил в темноту тайного хода. Герцог сглотнул, глядя на питомца.       — Вот как ты… — неслышно произнёс он. — Проник в спальню…       Марс медленно моргнул и беззастенчиво махнул чёрным хвостом.       Сонхва сделалось нехорошо. Он внезапно прознал, как этот вредный кот нашёл путь в его покои в замке, где вскоре и обосновался. Но вместе с тем юноша раскрыл и страшную тайну, нависшую над ним лезвием гильотины: в его личные покои имелся иной ход, не только через парадную дверь. Любой, знавший о существовании секретных тоннелей во дворце, мог беспрепятственно проникнуть и в спальню герцога с неведомо какой целью.       Украсть военную табличку, к примеру.       Не было в том проклятом замке ни единой комнаты, где хозяин дома Аллеитов мог бы почувствовать себя в полной безопасности. Царский дворец ныне был ему не домом, а тюрьмой.       Марс будто бы зазывал хозяина пойти за ним, медленно отступая в темноту и заискивающе вихляя пушистым хвостом. Что-то щёлкнуло в голове Сонхва, и он решительно переступил дряхлый порог, наполняя лёгкие холодным влажным воздухом.       — Господин, постойте, — оборвал былую настойчивость Ёсан.       Сонхва удрученно вздохнул и хотел было уже вернуться в спальню, влекомый немой просьбой камердинера, как тот снова нарисовался рядом, опуская на пол у ног герцога его обувь.       — Наденьте, — ровным тоном попросил Ёсан и схватил ближайший к нему канделябр с горящими свечами. — Пол холодный.       Грудь, сковавшую цепями тревоги и неуверенности, тут же отпустило от понимания, что его верный камердинер даже в этот таинственный тоннель идёт вместе с ним, не предпринимая каких-либо попыток отговорить и не обращая внимания на вероятность поджидавших их внутри неприятностей. Сонхва как никогда был Ёсану благодарен.       Темнота замкнулась за их спинами, а Марс неудержимо вёл юношей вперёд, игнорируя попадающиеся по пути развилки и повороты. Тянувшийся тоннель продувался ветрами насквозь, из-за чего Сонхва быстро замёрз, но не позволял себе утонуть в такой низменности, как жалость к собственному телу. Кажется, что его смелость росла всё больше с каждым новым шагом и подкреплялась молчанием Ёсана, чья поступь была ровной и крепкой. Камердинер, что был его якорем в этом непонятном юноше мире, вряд ли бы добровольно отпустил своего господина исследовать тайные ходы во дворце царской семьи, когда муж герцога упрямо точит на него зуб, если бы не был таким же безрассудным, как сам Сонхва.       Марс, что удивительно, вёл себя тихо. Он даже не мяукал, когда его хозяин и слуга хозяина отставали и разглядывали какие-то надписи и царапины на каменных сменах, лишь послушно ждал у очередного поворота. Сонхва бы посмеялся сам с себя за такое глупое доверие коту, если бы этот самый кот уже не раз втягивал его в беду, из которой потом и помогал выбраться.       Юноша нахмурился, пытаясь припомнить всё, что он знал или слышал о кошках из легенд и мифов. Мир, в который он попал, был далеко не обычным, а потому и разумно было бы предположить, что питомец его тоже не так прост.       Как кстати вспомнились забитые книгами полки в библиотеке Академии. Уж в них он точно сможет найти ответы хоть на какие-то из своих вопросов.       Сонхва решительно настроился завтра снова наведаться в Академию уже по собственному желанию. Слишком долго он топтался на месте, принимая свою судьбу такой, какая она есть.       — Это было очень неразумно с твоей стороны.       — Разве я когда-то отличался исключительным умом?       Донесшиеся сквозь стену голоса заставили столь долгое время молчаливо шедших юношей в испуге замереть. Сонхва, ощутив испарину на затылке, распознал голос своего мужа и его матери. Позади прерывисто выдохнул Ёсан.       — Господин, — шёпотом позвал он и пальцем указал на стену, когда Сонхва к нему повернулся.       Став на место камердинера, юноша оказался ровнёхонько напротив щели в стене, через которую очень тускло просматривалась какая-то зала, где обосновались Хонджун со вдовствующей царицей. Супруг восседал в кресле, закинув ногу на ногу и лениво пристроив подбородок в ладони. Его волосы были ужасно взъерошены, словно чьи-то загребущие руки только-только бросили перебирать пряди, пуговицы на шёлковой рубашке были расстёгнуты на груди вплоть до талии, где разъезжавшуюся ткань держал кожаный пояс.       Сонхва прищурился, когда в поле зрения попала Юн Миён. Женщина была облачена в длинную бирюзовую мантию, похожей на халат. Каблуки её туфель звонко цокали о выложенный плиткой пол. Она не меняла с утра причёску, и её волосы короной лежали вокруг головы. Вдовствующая царица передала стеклянный кубок сыну и вместе с таким же сосудом плюхнулась в свободное кресло с довольным хмыком.       — Скорее Солнце потухнет, нежели ты признаешь свою ошибку, — усмехнулась она и прижалась губами к кубку.       Хонджун смолчал, держа принятый от матери кубок пальцами за ободок.       — Так, — протянула царица спустя томительное мгновение тишины, за которое Сонхва почти приклеился носом к расщелине в надежде разглядеть лицо своего мужа. — Почему же ты передумал?       — Сонхва попросил, — отозвался Хонджун. Упомянутый дрогнул и вопросительно изогнул брови. — Сказал, что давно не был в Академии и хотел повидаться с бывшими наставниками.       Что происходит?       Хонджун использует его в качестве предлога их задержки в Аралисе?       Юноша нахмурился.       Хитрый лис.       — Ах, этот милый мальчик, — Юн Миён причмокнула мокрыми от напитка губами. — Он мне нравится. Ты его уже опробовал?       Ёсан пораженно ахнул и тут же прижал пальцы к губам в страхе, что его несдержанность была услышана в зале. Но, к счастью, свидетелями оставались только уши Сонхва, которые стремительно заалели.       Она ведь не имела в виду…       — Не лезь в мою постель, женщина. Он совсем не в моём вкусе.       Ох, нет.       Сонхва со свистом втянул воздух в лёгкие. Это не про него. Они обсуждают герцога. Так юноша старался убедить себя, чтобы лишний раз не злиться и не растрачивать такие драгоценные нервы.       — Что я слышу! — царица засмеялась, запрокинув голову назад. — Ты и не утянул этого мальчика в свою постель? Где это видано? Я тебя не узнаю. А как же первая брачная ночь?       — Он не в моём вкусе, — повторил уже жёстче Хонджун. Сонхва был готов поспорить, что лицо его мужа сурово потускнело.       — Ой, не лги мне. Я тебе всё равно не поверю, — женщина схватила со столика блюдце с засахаренными ягодами и набрала в руку целую горсть. — Уж я-то знаю, какие мальчики тебя привлекают. Утонченные, — первая ягода была сброшена царицей обратно в блюдце под аккомпанемент её слов. — Грациозные, — упала и вторая. — Амбициозные, — вот и третья. — Недоступные. — четвертая. — И с красивыми руками.       Пятая ягода была безжалостно съедена улыбающейся Юн Миён.       — Прекрати вспоминать это, — как-то устало отозвался Хонджун и опрокинул в себя содержимое своего кубка.       — Как я могу? Ты буквально сон потерял после встречи с тем таинственным юношей. Это же надо умудриться влюбиться в один мах ладони. Кем же он был? Скрипачом?       — Пианистом.       — Ваши пути навечно разошлись, но ты всё еще…Ох, эта молодость. Я так старалась отобрать тебе лучшую партию, а ты за столько времени даже не… Признаюсь, я разочарована.       — Ты могла бы просто разрешить мне жениться на том человеке, которого я выбрал.       — Чтобы тебя высмеяло всё царство?       — Мне ли привыкать?       Сонхва точно услышал скрежет чьих-то зубов.       — Твоё самоуправство может стоить тебе головы. Хочешь повторить ошибку своего отца?       — Я - не мой отец. А Сонхва не очень подходит под твоё описание.       — Невообразимая глупость, — Юн Миён прищёлкнула пальцами и мечтательно уставилась в окно. — Из всех молодых юношей, которых я встречала, он просто вопиющий эталон благовоспитанности и, что важнее, хитрости. Лисиц любят не только за их шубу.       Сонхва весь съежился от того, как кровожадно прозвучали эти слова.       — Ты же знаешь, что мои балы посещают разные люди, — продолжала тем временем вдовствующая царица. — Герцог Пак не исключение. Досада лишь в том, что он принял моё приглашение лишь раз: до этого он ограничивался письмами с извинениями и задаривал меня заграничными диковинками. Тогда я вовсе не ожидала, что он объявится на балу в честь весеннего равноденствия.       Юноша обернулся к Ёсану, который кивнул, подтверждая слова матери Хонджуна.       — Я даже не знала, что он приехал, пока мне об этом не доложил камергер. Разумеется, найти Пак Сонхва среди толпы было несложно: вокруг него всегда много народу, но при этом все они обтекают его, словно вода. Видел бы ты то, как люди на него смотрели.       — Видел, и не раз, — усмехнулся Хонджун.       — Но как он смотрит на других? Так, словно в его руках целый мир. — женщина мечтательно вздохнула. — В тот вечер всё началось с его камердинера. Я даже не сразу обратила на него внимание: грациозный служка с необычной внешностью и утонченными манерами, таких на балу было небывалое количество. Знаешь же, прислугой любят разбрасываться, как игрушками. Но этот, — царица хохотнула. — Он вывихнул руку сыну графа Мурафы. Уж не знаю, бросил ли этот высокомерный мальчишка пару нелестных слов в сторону герцога Пака, но это был абсолютно вопиющий поступок со стороны слуги. Какой же балаган потом начался! Служку понукали со всех сторон, а он даже головы своей бедовой не опустил.       Ёсан смущенно кашлянул за спиной Сонхва, вызывая у того на губах гордую улыбку.       — Уж тогда-то все и поняли, ведь… Слуга учится у своего господина. Этот камердинер с норовом. Значит, и его господин сможет постоять за себя. Назрел вопрос: кому же он служит? — Юн Миён постучала ногтями по своему бокалу, и этот звук оглушительным звоном повис в комнате в мучительное мгновение тишины. — Я не сразу догадалась, когда увидела его. Герцог Пак не хвастался никакими отличительными символами, его костюм был до смешного прост, а фамильное кольцо с печатью своего дома он спрятал под перчатками. Умный мальчик. Естественно, узрев его, никто с первого взгляда не признал в юнце хозяина дома Аллеитов. Граф Мурафы набросился на него с обвинениями и, естественно, ждал покаяния и сердечных извинений за действия служки. Аристократы любят, когда перед ними рассыпаются в лести, иначе они совсем не умеют строить отношения. Но герцог Пак… Ох уж этот герцог Пак! Знаешь, что он сделал в первую очередь, выслушав гневную тираду? Спросил у своего камердинера, всё ли с ним в порядке. Это было сродни плевку в лицо графа! — царица во весь голос расхохоталась.       Сонхва слушал, затаив дыхание и размеренно поглаживая шёрстку Марса меж ушами. Было умопомрачительно любопытно и при этом страшно узнавать нечто новое о той стороне своей личности, которую знали люди подле него, когда он сам для себя оставался загадкой.       — Всё в порядке, мой господин, — Ёсан впервые за этот вечер склонил голову.       Герцог кивнул и обернулся к графу с хнычущим отпрыском за старческой спиной. Тёмные глаза на долю секунды опасно сощурились, но то был лишь мимолётный момент, ведь вскоре лицо молодого хозяина дома Аллеитов снова приняло любезное выражение.       — Господин Бэк, мне искренне жаль, что столь нелепый инцидент нарушил ваше красочное времяпрепровождение, однако я не в состоянии исполнить вашу просьбу.       Кто-то ахнул, кто-то закашлялся, кто-то спрятал потрясенные глаза за окулярами, а кто-то прикрылся веером. Граф Мурафы раскраснелся от шока и смущения, что какой-то горделивый мальчишка еще смеет перед ним хорохориться. Он ткнул в лицо герцога длиннющим сухим пальцем, пыхтя от негодования.       — Ты… Да как ты…       — Прежде чем требовать от меня и моего камердинера извинений, — продолжил тем временем размеренно герцог, стряхивая с собственного плеча невидимую пылинку. То, что он так своевольно и беззастенчиво прервал зрительный контакт, поразило посетивших бал аристократов даже больше, чем проступок какого-то слуги. Всем не терпелось узнать, под каким знаменем растят столь невоспитанных юнцов. — Вам бы следовало пересмотреть собственные способы воспитания, господин. Видите ли, хватать кого-то столь прилюдно и принуждать к непотребствам вряд ли присуще воспитанию молодого господина Бэка.       — Кого это я принуждал? — названный молодой господин Бэк тут же позабыл о собственных слезах и боли в руке. — Да кому сдалась эта шваль! Я лишь сказал, что…       Сын графа Мурафы смолк столь же быстро, сколь рассыпался в гневных высказываниях. Он поджал губы и боязливо отвёл глаза под аккомпанемент сорвавшегося с изящных губ герцога смешка.       — И что же вы такого сказали, что не осмеливаетесь повторить это сейчас?       В зале повисла тишина, даже музыканты прекратили играть. И пусть молодой господин Бэк продолжал хранить угрюмое молчание, всем присутствующим уже стало абсолютно понятно, какие неосторожные слова не так давно сорвались с его языка и послужили причиной последовавших разбирательств.       Верный слуга всегда защитит своего господина, даже если это будет стоить ему жизни.       — Молодой господин, я бы вас, конечно, поблагодарил, но вам следует поработать над искусством комплиментов, чтобы более не случалось подобных… казусов, — двусмысленность, скрытая за елейной улыбкой, холодом повисла в разгоряченном от танцев и разговоров зале. — Действия моего слуги, может, и вопиющи, но абсолютно справедливы, а потому я не стану извиняться и наказывать человека, который лишь защищал мою честь и тем самым сослужил своему дому власти.       — Он станет тебе отличным союзником, если ты хорошенько постараешься, — с прикрытыми глазами и лёгкой улыбкой на губах вдовствующая царица выглядела так, словно погрузилась в райский сон.       — Или перережет мне горло в моменте, — не остался в долгу Хонджун.       Резкий хлопок и последовавший за ним скрежет для всех оказался огромной неожиданностью.       — Что там происходит? — завопила Юн Миён, вскакивая на ноги.       — Нам лучше уйти, господин, — рука Ёсана дрогнула, словно он собирался схватить герцога за рукав и поскорее утащить прочь из тоннеля.       Сонхва в нерешительности потоптался на месте. Ему нестерпимо хотелось задержаться и узнать еще больше подробностей о себе, но он понимал, что его присутствие в секретных ходах Летнего дворца не аукнется ему ничем хорошим в случае, если их обнаружат, а потому с унылым вздохом двинулся в сторону спальни по узкому проходу.       — Как вернемся, сразу отправимся на поиски Хонджуна. Лучше показаться ему на глаза, чем он сам решит наведаться ко мне, — пробубнил юноша угрюмо, крепче прижимая к груди мурчащий комок шерсти.       Ёсан не стал спорить и лишь прибавил шаг, показывая своё желание поскорее покинуть затхлые проходы.       Марс первым выбежал через отворившуюся дверь спальни в ярко освещенный свечами дворцовый коридор. Проходивший в этот момент мимо слуга шарахнулся в сторону, почти роняя на пол кучу свежевыстиранного белья, и испуганно икнул, столкнувшись с горячей решимостью в глазах герцога. Сонхва фыркнул и запахнул халат. Он был готов зубами вырывать возможность завтра посетить Академию и еще раз встретиться с профессором Юном.       Марс беззаботно восседал у начала ведущей вниз лестницы. Стоило Сонхва подойти ближе, как кот юркнул по ступенькам вниз, призывно мяукая. Герцог ступал за питомцем бездумно, слишком глубоко погрузившись в свои мысли, обдумывая всевозможные варианты развития их с мужем разговора. Хонджун чисто из вредности мог насесть и даже велеть генералу всюду расставить своих солдат, лишь бы не выпускать Сонхва из дворца своей матери.       Царь обнаружился ровно там, куда их самозабвенно вёл черный кот с жемчужным браслетом на шее вместо ошейника. Хонджун стоял спиной к коридору у настежь распахнутого окна. Он пристроил локти на подоконнике, слегка прогнувшись, из-за чего свободная рубашка туго натянулась на лопатках. Держащий её пояс валялся подле цветочного горшка. Над царской головой вверх и прочь в окно завивался сизый дым.       — Не боишься получить по губам от мамы за курение в помещении? — уперев руки в бока, поддел герцог. Марс присел подле его ноги и приятно обнял голую щиколотку своим пушистым хвостом, как бы выражая своё немое с ним согласие.       Правое плечо Хонджуна еле заметно дёрнулось. Хмыкнув, он повернулся, оставив на подоконнике один локоть, а второй рукой поддерживая у рта тлеющую сигару.       — Очнулся, — утвердил царь, пробежался по мужу оценивающим взором. — В этот раз гораздо быстрее, и дня не прошло.       — В прошлый раз меня отравили.       — Кто сказал, что я про самый первый раз? — Хонджун выдохнул дым, отвернув голову к окну. — Полагаю, мне скоро придётся вести счёт твоим обморочным припадкам.       — Я в порядке, спасибо, что спросил, — пробубнил Сонхва. Муж в ответ лишь ухмыльнулся. — Узнал что-нибудь о Чу Джинхи?       — Достаточно, — отчеканил Хонджун, резким тоном и прищуренным взглядом давая понять, что не собирается делиться с герцогом подробностями. Сонхва их и не просил, он лишь выискивал момент, чтобы известить о своём намерении снова посетить Академию. — Хёнджин тебе обязан.       — Не он меня просил, а ты.       Царь кашлянул, подавившись сигаретным дымом.       — Собираешься просить об ответной услуге? Знал, что ты та еще заноза, не оставишь это без внимания.       — Уж прости, что я не такой благородный, — Сонхва закатил глаза. — Но это даже не услуга. Так, маленькое извещение.       — Говори уже, что там назрело в твоей прелестной головке, — Хонджун затушил сигару в пепельнице, всё время стоявшей на подоконнике за его грозной фигурой.       — Во сколько завтра состоится бал твоей матери?       Вопрос мужа огорошил царя, что было заметно по его взлетевшим на лоб бровям.       — Гости начнут прибывать где-то за три часа до захода солнца. А что?       Сонхва воодушевился, ведь у него был почти весь день на запланированное. Даже если разговор с Юн Гиуком ничего ему не даст, он сможет побродить по Академии, навестить комнату, долгие годы бывшую его пристанищем, и собрать урожай из обрывков воспоминаний в корзинку. Главное снова без чувств не рухнуть, иначе Хонджун его точно цепями к себе прикует, чтобы часами следить и не допустить проявления герцогской слабости на людях.       — Я хочу снова завтра съездить в Академию. Выделишь мне пару солдат для охраны? Не надо много, не хочу привлекать лишнее внимание.       Неведомо, чему царь поразился больше, желанию Сонхва или его просьбе, но выражение его лица сделалось столь комичным, что герцог с трудом воздержался от усмешки.       — Тебе было мало сегодняшнего представления? — Хонджун скрестил руки на груди, с неприкрытым сомнением взирая на супруга.       — Я впервые вернулся в Академию после выпуска, но из-за плохого самочувствия даже не смог выказать уважения наставникам, — Сонхва, не таясь, рассыпался в сожалениях. — Чувствую себя отвратительно из-за этого.       — Что там в конце концов случилось? Хёнджин так и не смог сказать что-то вразумительное, только смуту посеял и чуть не извёл себя от переживаний.       Герцог пожал плечами.       — Так… сдавило лёгкие. Гипервентиляция, полагаю.       Хонджун вопросительно дёрнул бровь и пристально вгляделся на уровень груди супруга, точно желая одной силой мысли снять кожу, раздвинуть рёбра и посмотреть на чужой недуг.       — Понятия не имею, о чём ты там бормочешь, — царь потянулся закрыть окно, ставя немую точку в их беседе. Сонхва напрягся, крепче вжимая пятки в пол. — Когда ты хочешь поехать? Я отправлю с тобой Сана.       Герцог невесомо выдохнул с облегчением. Он сам не заметил, как задержал воздух в лёгких в ожидании ответа. Конечно, даже откажи Хонджун, Сонхва нашёл бы способ увильнуть из дворца в Академию, но он не мог не радоваться тому, как хорошо всё прошло.       Оказывается, с Хонджуном даже приятно иметь дело, когда он в долгу перед мужем и не плюётся ежесекундно ядом.       — В полдень. Пусть не опаздывает. И, — Сонхва вскинул указательный палец, сморщил нос и недовольно цокнул языком. — Я бы хотел не распространяться об этом. Не имею ни малейшего желания задерживаться из-за чужих надменных морд, взирающих на меня, как на зверушку в зоопарке.       Игнорируя ярко горящий в очах супруга вопрос, герцог хлёстко развернулся на пятках и, махнув халатом, как мантией, стремительно зашагал назад по коридору в своё временное пристанище. Марс, довольно мяукая, еле за ним поспевал, а Ёсан, всё время ждавший за поворотом, и того воздухом поперхнулся, не ожидая от своего господина такой прыти.       Сонхва не мог не улыбнуться от чувства собственного триумфа.              

♛♛♛

      На следующий день ровно в полдень Сонхва покинул дворец. У ворот уже ждала богатая, но без отличительных признаков карета с запряженной парой лошадей. Место кучера занимал дворцовый страж, а у открытой дверцы солдатиком застыл Чхве Сан, чей взор был прикован к приближающемуся герцогу.       — Мой принц, — поприветствовал он Сонхва и закрыл за забравшимися в карету юношами дверь.       Всю дорогу до Академии герцог провёл в нетерпеливом ожидании. Не заметил даже, как начал ногой притоптывать, и только пристальный взгляд Ёсана куда-то в пол заставил его прийти в чувство и взять себя в руки.       Каменное выражение лица Юн Гиука, поджидавшего их в снова пустеющем холле, не имело ни малейшего намёка на то, что профессор был удивлён столь скорой встрече со своим бывшим воспитанником. Бесстрастно поправил монокль и даже не кивнул в знак приветствия, изучающе скользнул глазами по мелкой свите герцога.       — Вам бы следовало провести этот день в постели, дабы восстановить хоть крохи сил, но вы, как и всегда, слишком наплевательски относитесь к собственному здоровью, — не без упрёка, сведя тусклые брови к морщинистой переносице, припечатал мужчина.       Сонхва захотелось извиниться, но он проглотил сей порыв как горькую пилюлю и лишь обезоруживающе улыбнулся.       — Разве я мог не вернуться, чтобы высказать вам своё должное почтение после вчерашнего?       — На вас так сильно повлиял брак с царской особой? — профессор, оправив фрак и заложив руки за спину, зашагал по длинному коридору. Солнечный свет играл с цветными стёклышками в окнах, цветы в огромных ярких горшках благоухали до щекотки в носу. — Не припомню, чтобы раньше вас волновало то, что о вас подумают.       — Ваше мнение для меня никогда не было пустыми словами, — Сонхва, уязвлённый, потёр кончик носа, жмуря на секунду глаза из-за непредвиденной атаки солнечными лучами за поворотом. — Рад видеть вас в добром здравии.       Юн Гиук сопроводил их куда-то в восточное крыло Академии, где располагались кабинеты с открытыми балкончиками. На одном из таких уже ожидал накрытый чайным сервизом стол. Сердце Сонхва подскочило и замерло где-то в глотке. Поведя плечом, юноша бросил обеспокоенный взгляд в сторону камердинера. Ёсан мелко и обнадёживающе кивнул. Оставляя выделенную Хонджуном двойку солдат охранять двери, он принялся разливать напиток по чашкам. Профессор сел за стол, расстегнул фрак, оставляя его полы свободно болтаться и с упоением вдыхая своей огромной грудью живительную дозу кислорода. Мизинцем подтолкнул монокль чуть выше на переносице.       — Благодарю за вашу доброту. Насколько вообще можно быть в добром здравии с этими задравшими под небеса нос сорванцами. Молодые павлины, слишком уверенные в том, что всё в нашем мире падёт к их ногам… Сколько бы юных дарований я не выпускал за эти ворота, всегда вспоминал вас. Студентам обыденно стирать из памяти тех, из-под чьей указки они вышли в свет, но вы обо мне никогда не забывали. И ваш камердинер всё еще при вас. Рад видеть тебя, Ёсан, — тот лишь поклонился, немо выражая свою признательность. Юн Гиук странно пристально вгляделся в фигуру слуги, а затем прищёлкнул языком, заметив бывшего воспитанника, странно мнущегося на пороге балкончика. — Что же с вами? Присаживайтесь. Вспомним былое.       Враз переменившийся с грозного на радушный лик профессора слегка успокоил Сонхва и заставил его сдвинуться с места. Юноша сам не ведал, отчего его ноги тогда к полу приросли, что за смущение и нерешительность атаковали, когда он всё утро провёл в томительном возбуждении. Вряд ли Юн Гиук расскажет что-то вопиющее, окуная герцога с головой в неизвестность прошлых поступков, но осторожным быть всё же не помешает.       — Где же ваш супруг? — интересуясь, профессор методично остужал горячий напиток в собственной чашке, держа во второй руке маленькое блюдце.       — Занимается делами царства вместе с графом Квоном, — отчеканил заранее подготовленный ответ Сонхва и внутренне порадовался, что успел его придумать. Он множество раз прокручивал в голове всевозможные вопросы и ответы, с которыми ему предстояло столкнуться на сей беседе с бывшим куратором, а потому был пусть и на совсем маленький процент, но готов.       — Что ж вы ему не помогаете? Не думаю, что управление царством сильно отличается от того, как вы руководили домом Аллеитов.       — У Хонджуна свои методы. Я предпочитаю держаться подальше от Совета.       Лишь сказав это, Сонхва осознал свою ошибку, когда увидел дёрнувшуюся в удивлении тонкую бровь профессора Юна. Очевидно, простой люд, насколько бы он ни был образован, воспитан и знатен, всё же не обращался к государю по имени так бессовестно. Герцог мысленно огрел себя хорошей пощёчиной и постарался придерживаться невозмутимости, пусть его нога под столом в тревоге подёргивалась.       — Рад, что вы с Его Высочеством настолько близки.       Только глухой бы не услышал в этих словах одновременно и вопиющий вопрос, и наглую усмешку.       — Полагаю, это непросто. Мне не доводилось учить принцев и принцесс, но нельзя отрицать, как велика и тяжела их ноша. У вас даже нет времени взяться за кисть.       Рука Сонхва, только потянувшаяся к ручке кружки, зависла в воздухе.       — Это настолько очевидно? — губы, дрогнув, растянулись в неловкой улыбке.       — Я уже довольно давно не получал от вас никаких картин, — невозмутимо отозвался профессор. Голова Сонхва невольно по-птичьи склонилась вбок. Об этом ему слышать не доводилось. — Бывало время, когда вы за месяц могли выслать мне десяток полотен, но никогда так, чтобы напрочь забрасывали ремесло. Я уж было обеспокоился и даже сел писать вам вопрошающее письмо, когда прочитал статью в местной корреспонденции. Мне неведомо, насколько всепоглощающей может быть супружеская жизнь, ведь сам я никогда не был женат, но и винить вас не имею права. Я бы даже сказал, что я рад.       — Рады? Почему?       Странная эмоция отобразилась на лице Юн Гиука. Солнце упряталось за облаками, отбрасывая на балкон холодную тень. Сонхва провёл раскрытыми ладонями по бёдрам, стараясь унять сковавшее плечи напряжение.       — Вы всегда отдавали всего себя этому, — профессор мелко тряхнул рукой, как бы говоря о всей Академии и искусстве в целом. — Могли часы без еды и воды проводить за мольбертом в погоне за… Сам не знаю за чем. Ваши мысли, ваш взгляд на вещи и искусство всегда были неординарными, но при всём при этом делали вас исключительным на фоне остальных. Вот уж правда: там, где остальные в панике барахтались, стараясь удержаться на плаву, вы были готовы утонуть, лишь бы узнать, что именно таится на дне.       Сонхва моргнул - и очутился в том самом море, что упорно его тянуло вниз, а он и не сопротивлялся. А где-то там сверху с трудом в водную гладь пробивалось солнце, надеясь своими лучами коснуться холодных юношеских щёк и спасти его от бездны. Лёгкие горели, плавились, осыпались горьким пеплом. Попытавшийся вдохнуть юноша лишь глотнул полный рот воды. Лишившись той малой доли кислорода, что еще держалась в его груди, он с рьяным испугом понял, что тонет. Его тянет вниз, где уже голые кости мирно покоятся на самом дне. Дёрнулся, попытался пошевелить руками или ногами, но не смог. Бросил паникующий взор вниз, в пугающую темноту, и увидел стальной проблеск цепи, что держала его столь цепко, что неокрепшее юношеское тело просто не могло сопротивляться. А потому падало всё ниже и ниже, пока глаза закатывались, грудь горела, сдавливаемая лёгкими, а пальцы до синевы немели.       Он тонул.       — Вы гений, а гении… — Юн Гиук отставил чашку и поднял глаза вверх, щурился и одним взглядом заставлял солнце явить себя, но кто он такой пред лицом столь могущественной звезды? С трудом искал в голове нужные слова, покусывая нижнюю губу, пока Сонхва мелко дышал носом, стараясь избавиться от последствий внезапной игры его подсознания. В ушах шумело, в груди нестерпимо жгло. — Непредсказуемы. Как наше Солнце. Его невозможно любить или ненавидеть. Порой оно светит ярко и согревает до самого сердца, а порой столь ослепительно и горячо, что не спрятаться от него ни под какой крышей - всё равно задохнёшься от полыхающего после его поцелуя воздуха. Не знаешь, чего и ждать. Вот и вы… тоже. Один ваш мах кистью - и на холсте пробирающая до слёз сказка о любви верного рыцаря и прекрасной принцессы. Через мгновение уже чёрным маслом вы пишите историю конца нашего мира, где всё горит, покрывается копотью и поливается кровью. В глазах мальчика, смотрящего на мир с вашего полотна, одни увидят радость от беззаботной юности, а другие будут с пеной у рта доказывать, что это лишь фасад, и где-то там, на дне зрачка, хранится его самый сокровенный секрет.       Сонхва не ведал, принимать ему сие слова как комплимент либо же искать в них какой-то скрытый смысл. Конечно, он и сам не мог не отметить невообразимое волшебство картин герцога, ведь самому уже довелось стать жертвой их чарующих сюжетов. Но было что-то еще, что-то тёмное, до дрожи сводящее пальцы и заставлявшее бросить кисть если не в страхе, то в жгучей ярости.       — Скажите, а я… стал ли я рисовать как-то иначе после смерти моего отца?       Профессор Юн вперил в лицо герцога задумчивый взор.       — Как ваш учитель, который годами наблюдал за совершенствованием ваших навыков и оттачиванием мастерства, я бы сказал, что вы после того инцидента стали лишь лучше, — мужчина вздохнул. — Но как неравнодушный к вам, тогда еще совсем ребёнку, сторонний наблюдатель… Я был напуган.       Почему?       Губы Сонхва лишь мелко шевельнулись. Ни слова не сорвалось с его языка, что, казалось, намертво приклеилось к нёбу.       — Личностью вы всегда были ранимой, — бровь юноши дрогнула в недоверии, но он смолчал, не смея прерывать самовольный монолог впавшего в ностальгию профессора Юна. — С самого начала зарекомендовали себя подающим надежды художником, а вот учеником вы всегда были ужасно непослушным. Никогда не прислушивались к комментариям учителей, даже моим, недовольно кривили нос и часто делали всё наперекор. Если я говорил вам добавить тень, вы, напротив, до яркого пятна накладывали туда свет. Но вы делали это до того хорошо, что у меня язык не поворачивался вас отчитать. Оставалось лишь признать ваш талант. Ваши картины даже с неправильными ремарками выходили невероятным, а оттого и пугающими. Да вы воистину пугали меня во время своего обучения, потому что… Кто знает, что в голове у такого гения, чем вы руководствуетесь.       — Вы боялись?       Сонхва закусил щеку изнутри. Его голос неловко дрожал, а сам юноша напоминал себе разваливавшуюся на стуле куклу под обличающим взглядом кукольного мастера.       — Вас? — Юн Гиук хмыкнул, насмешливо изгибая губы. — Нисколько. Я боялся за вас. За то, как люди примут вас, мальчика, с непростой судьбой, и ваши картины, выворачивающие душу наизнанку. Порой то, что людям непонятно, заставляет их бояться. Ведомые этим страхом, они ищут защиту в ненависти, а ненависть - убийственный пожар, — профессор почти неуловимо качнул головой в сторону двери. — Я всегда с содроганием распаковывал ваши презенты, незнамо чего мне там ожидать, но секунда страха сменялась вечным восхищением. Пусть и маленькие, не больше листа пергамента, но не менее грандиозные… Знаю, это лишь малая часть, еще больше вы выставляли на аукционы и дарили. Знание, что вы продолжаете бороться, хоть я и не знаю с чем именно, заставляло меня гордиться вами.       Сонхва не имел ни малейшего понятия, что сказать в ответ, поэтому ограничился лишь лёгким благодарным кивком и намертво вцепился в несчастную кружку. В голову противным червём прокрались сомнения в собственной задумке. Так ли важно ему было разгребать таинства души герцога Пака? Хонджун его до свадьбы лично не знал, да и неважно, каким человеком Сонхва предстанет перед ним, ведь царю он одинаково неприятен в любом амплуа. Люди вокруг отзывались о герцоге с разными оттенками восхищения, грусти, зависти и высокомерия, точно хозяин дома Аллеитов являл им ту часть себя, которую от него ожидали узреть: властный правитель дома власти, статный аристократ, скромный сирота, добрый самаритянин, милосердный господин, самоуверенный революционер и жестокий палач.       Если, конечно, всё именно так, как предполагал Сонхва. Воспоминания возвращались к нему внезапно, блеклыми урывками, оставляя после себя лишь ворох новых вопросов, нежели ответов. Не существовало в этом мире человека, который в самом деле мог бы ему поведать о личине герцога Пака. Даже Ёсан, самый близкий ему человек, знал столь мало, что было равносильно полному незнанию.       Слова профессора подняли из глубин сердца памяти Сонхва знакомую, но больно кольнувшую картину: папа, с заложенным за ухо карандашом, хмурым лицом и ворохом нот в руках и под ногами.       Гениев тяжело понять.       У Сонхва разболелась голова. Прижав пальцы ко лбу, на мгновение прикрыл глаза и бросил мутный взгляд в сторону двери, за которой по стойке смирно расположились двое солдатиков, прилежно охранявших его бренное тело. Что-то скользкое закралось в голову, нашёптывало признаться профессору Юну в том, что он вовсе не тот человек, которым бывший куратор его запомнил. Как бы мужчина в таком случае отреагировал? Разумеется, первой эмоцией, сразившей его, был бы шок, после, вняв холодному разуму, он бы успокоился и помог юноше разобрать кладезь его спутанных мыслей, но что в итоге? Покинув Академию, Сонхва всё равно наденет на себя личину герцога, посетит бал вдовствующей царицы, сопроводит мужа на свадьбу бывшего чиновника и сядет на корабль до Эйл-Рифа, оставив профессора и разобранное на запчасти сердце позади.       — Прошло столько лет, — возвратил к себе внимание Юн Гиук. Он снял монокль и принялся методично натирать единственную линзу маленькой тряпочкой. Сонхва подумалось, что с помощью этого незамысловатого жеста бывший воспитанник стремился спрятать глаза от герцога, хотя единственный за их столом, кто испытывал непреодолимое желание лишиться хоть на секунду зрения и слуха, был именно Сонхва. — А я всё еще помню, как вы сказали мне, что рисуете лишь потому, что внутри вас что-то терзает. Как вы мечтаете иметь брата-близнеца, который заберёт на себя все ваши заботы, чтобы вы могли хотя бы на долю мгновения позабыть о том, кто вы и кем вам в самом деле предстоит быть. Признаюсь, вы тогда заставили меня серьёзно обеспокоиться: только прошла ваша лихорадка, а вас из постели уже и след простыл! Я нашёл вас в художественном зале, до смерти бледного, в мокрой от пота рубашке, с глубокими тенями под глазами, босого и с руками, уже заляпанными в краске. Вы рисовали закат… Сказали, что картины помогают вам приглушить что-то. Мне казалось, что так вы выражаете свою грусть и тоску по ушедшим родителям, но… Прошу меня простить, если это прозвучит грубо…       — Пожалуйста, не надо. Я понимаю, что вы хотите сказать.       Сонхва сглотнул. Ощутив сухость во рту и горле, он невидимо дрожащей рукой потянулся к чашке и, почти обжигая язык, отпил ароматный чай.       Приглушить.       Правда ли герцог кропотливой работой над картинами старался приглушить боль одиночества или за этим скрывается что-то еще?       — Я этого не помню, — честно признал Сонхва. — А что случилось с той картиной?       — То же, что и со всеми вашими творениями до неё: вы её сожгли, — тряпочка, завершив свою работу, изящным лепестком приземлилась на стол подле блюдца. — Когда же я дерзнул выказаться на сей счёт, сказал, что это ужасное расточительство, вы посмеялись… И начали задаривать меня всеми своими неудавшимися холстами. Впрочем, неудачными их считаете лишь вы.       Ёсан за всё время разговора даже признаков жизни не подал, ни единого шороха, точно слился с колонной, поддерживающей крышу балкончика. Он был бледен, хмурился, поджимал губы и странно смотрел на своего господина, словно узрел его впервые за много лет.       — Но сейчас что-то переменилось, — с абсолютной уверенностью заключил профессор и, вернув монокль на переносицу, опёрся о столешницу локтями, сцепил пальцы рук в замок напротив своего лица. — Вы сами изменились. Следует ли мне беспокоиться на сей счёт?       Сонхва сглотнул. Ладони куснул мелкий тремор, заставил спрятать руки под стол и нервно провести ими по собственным бёдрам.       Как именно он изменился? Что такого заметил профессор Юн в его поведении, что сподвигло его задать сей животрепещущий вопрос? Это случилось до или после того, как бывший герцог канул в лету, сбросив все заботы на случайно появившегося так невовремя Сонхва?       Юноша крепко вцепился в бёдра. Привёл себя в чувство и выбросил прочь желание то ли вцепиться зубами в столешницу, то ли взвыть в голос от безысходности.       — Вовсе нет, — со скрипом, царапая горло ложью, выдавил он с улыбкой на губах. — Просто сейчас я очень занят важным проектом… Пишу портрет.       Профессор Юн оказался в действительности заинтересован услышанным, пару раз быстро моргнул и даже поближе наклонился.       — Чей же?       — Свой.       Ответ слетел быстрее, чем Сонхва успел вдохнуть. Он сам поразился собственной искренности и уверенности, что уж говорить о профессоре, который и того удовлетворительно закивал. Его настолько порадовала новость, что он буквально изнутри засветился, словно проглотил сияющий фрукт. Ходившего вокруг герцога на цыпочках, цепко прислушивающегося к его вздохам, словам, высматривающего любой неосторожный жест, сейчас Юн Гиука словно бы выпустили из петли.       — Надеюсь дожить до того дня, когда узрю его воочию, — снисходительно изрёк он.       Сонхва неожиданно для себя фыркнул, хмуря в недовольстве брови.       — Не говорите так.       — Вы за десять лет написали столько портретов, но ни один из них не был вашим, — профессор с нежной насмешкой пригрозил юноше пальцем.       — Ваш… — Сонхва проглотил слова и на секунду возвёл глаза к небу, подыскивая в голове более подходящее выражение, чтобы не звучать грубо. Солнце озарило его разум и ослепило зрение, из-за чего на глазах выступили слёзы. — Ваш закат еще нескоро придёт.       Юн Гиук оценил то, как бывший ученик, которого он сам не так давно прозвал солнцем, возвратил мужчине сие красочное сравнение.       — Любая звезда гаснет, мой дорогой мальчик.       Было сложно построить дальнейший разговор, поскольку Сонхва резко растерял любое желание еще каким-либо образом вытягивать из профессора подробности о себе же. Точно ощутив перемену собственной тонкой кожей, бывший куратор взял бразды правления в свои руки и принялся беззаботно делиться новостями и изменениями, произошедшими в стенах Академии с момента выпуска молодого хозяина дома Аллеитов. Сонхва снова ощутил лёгкий звон в ушах, и перед глазами на мгновение предстала картинка всё того же балкончика, погруженного в хмурый мрак из-за разворачивающегося где-то над морем шторма. Юный герцог восседал на том же стуле, что сейчас занимал Сонхва, напротив него сидел тот же самый Юн Гиук, только морщин на его лице было куда меньше, а глаза сияли ярче. Было тихо. Юноша заметил шевелящиеся губы мужчины, но не услышал ни слова.       Как и говорил Ёсан, герцог еженедельно встречался с профессором для приватной беседы за чашкой чая. Лелея эти воспоминания, Юн Гиук даже привёл своего выпускника на тот самый балкон и посадил за тот самый стол, за которым они вместе проводили долгие часы в компании друг друга.       Слушать Юн Гиука было легко и приятно. Сонхва расслабился настолько, что с осторожной смелостью даже вставлял собственные комментарии. Он неохотно отнекивался от вопросов о собственной жизни, не желая придумывать и врать важному для герцога человеку, так скоро проникшись к профессору симпатией.       — Знаю, что сами вы скорее язык себе откусите, нежели добровольно расскажете, поэтому спрошу сам, — мужчина выдержал тягучую паузу, пристально всматриваясь куда-то на уровень груди Сонхва. Тот сглотнул, не ожидая такой резкой смены темы и настроения. — Что же с вами вчера случилось? Вам снова нездоровится?       Сонхва обменялся с Ёсаном быстрыми взглядами. Камердинер почти неуловимо повёл плечом.       — Так и есть, — юноша прижал ладонь к шее, ощущая пальцами бьющийся под кожей пульс. — Меня сразила странная болезнь во время моего путешествия. Лечение долгое и не самое приятное, а приступ может случиться в любой момент.       — Государь знает? — Сонхва кивнул. Юн Гиук тяжко вздохнул. — Немудрено. Вы всегда были слабы здоровьем, заболевали с приходом первых морозов. Даже ваш покойный отец, отдавая вас к нам на обучение, предупредил об этом директора. Что ж, надеюсь, дворцовые лекари смогут укротить ваш недуг.       — Спасибо.       Переливчатый звон колоколов заставил Сонхва замереть, совсем чуть-чуть не донеся чашку до рта. Озарение пришло внезапно.       — Простите, что отвлекаю вас от работы.       Профессор Юн, пригубив чай, лишь беззаботно поднял брови, стреляя в бывшего студента взглядом над ободком кружки.       — Напротив, вы меня от неё спасаете, — сад снаружи и коридор за дверью быстро наполнились топотом множества ног, смехом и громкими голосами. Юн Гиук обреченно вздохнул, отставил посуду и встал, величественно оправляя фрак и монокль. — Чего нельзя сказать о стенах Академии… Как бы ни было приятно проводить с вами время, но к работе вернуться всё же придётся, иначе эти негодники снесут все колонны и исторические холсты со стен. Не хотите пройтись?       — С огромным удовольствием, но не сейчас, — Сонхва тоже встал и выдавил неловкую улыбку. — Я бы не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Всё же я здесь с личным визитом.       — Конечно, я понимаю. В таком случае обождите меня здесь. Прогуляемся, когда дети вернутся на занятия.       Решив на этом, профессор Юн удалился сторожить величественные коридоры и угрожающе стрелять глазами в нерадивых учеников. Сонхва со стоном всем телом рухнул назад в стул, вытягивая ноги под столом и откидывая голову назад. Ёсан, стоявший за ним, появился в поле зрения юноши перевернутой вниз головой картой.       — Как я справился? — прохрипел с вялой улыбкой на губах.       Камердинер не шелохнулся, так и держа руки сцепленными за спиной, лишь еле слышно выдохнул.       — Безупречно. Как и всегда.       Сонхва поджал губы, отчасти понимая настроение своего слуги, но не испытывая ни капли желания копаться еще и в этом. Он размял шею и плечи, радуясь выпавшей возможности скривить позвоночник спустя долгое время держания ровной осанки. Юн Гиук, казалось, относился к герцогу с особым трепетом и заботой, но под его цепляющим взором становилось до колющего ощущения некомфортно, точно Сонхва заставили сидеть на углях. Он ни на секунду не позволял себе расслабиться, чтобы по неосторожности не выпустить свою далеко не аристократичную сторону. Он выдерживал расстояние между лопатками и спинкой стула в жалкий сантиметр, когда очень хотелось сгорбиться и опереться локтями о стол, но подобная поза была совсем не присуща представителям знатного рода. Юноша не раз и не два становился свидетелем того, как неподобающе сидящих за столом личностей одаривали возмущенными, насмехательски-гневными и укоризненными взорами, а потому ему очень не хотелось прослыть в глазах бывшего куратора беспризорником, когда Юн Гиук долгие годы наблюдал за взрослением герцога и до кончиков ресниц знал его манеру поведения.       Перерыв в Академии был долгим. Ждать очередного звона колоколов было невообразимо скучно. Сонхва, не скрываясь, широко зевнул и потёр ноющие веки, надеясь избавиться от резко накатившей сонливости.       — Мы можем уйти, если желаете, — предложил Ёсан.       Сонхва покачал головой и снова зевнул.       — Будет невежливо уйти, не попрощавшись. Надо размяться.       Кабинет, к которому примыкал балкон, своими размерами не уступал покоям герцога в замке. Три огромных дубовых стола были завалены сложенными в аккуратные стопки бумагами, рядом пристроились чернильницы и стаканчики с перьевыми ручками. Отдельную стену занимал большой книжный стеллаж. К нему и направился Сонхва, завороженный тёмными корешками с заискивающими названиями.       — «Искусство каллиграфии», «Художественная философия», «Курс анатомии», «Эстетика и теория искусства»… Хрестоматия, грамматика, языкознание, — кончиками пальцев водя по полкам, бормотал Сонхва. — Сборник стихов Истиннолунного… История появления чтецов звёзд… Истина познания…       — Легенды южнонародья, — внёс свою лепту Ёсан, отмерший и ступивший ближе к стеллажу и герцогу.       — Где? — Сонхва заинтересовало и название, и возможное содержание книги. Любопытный, он всегда, сколько себя помнил, тянулся к знаниям и новым интересным фактам. Именно эта сторона его личности и послужила одной из причин выбора университета, о чём юноша в дальнейшем ни разу не пожалел. Он и в этом мире с упоением поедал неизведанное, позволял себе ослабить бдительность в угоду собственной пытливости.       Камердинер указал господину на свою находку. Книга пристроилась на одной из верхних полок. Добраться до неё было непросто, но интерес пересилил: Сонхва ощутил, как больно растянулись все мышцы в правой части тела, когда он, встав на носочки и высунув кончик языка от усердия, добывал учебник.       — Чёрт возьми, — крякнул он, разминая стрельнувшее плечо и занемевшее бедро. Ёсан, которому поручили подержать книгу, пока тело господина приводилось в норму, со странным блеском в глазах наблюдал за чужими потугами. — Почему здесь нет лестницы, но есть такие высокие полки?       — Вероятно, в профессорских кабинетах хранятся старые и непригодные для обучения экземпляры.       Сонхва раскрыл книгу. Кабинет разразил громкий чих.       — Очень старые и очень непригодные.       Ёсан торопливо вытянул из кармана платочек и протянул его почёсывающему нос господину.       Книга пусть и была покрыта вековым слоем пыли, однако старой не выглядела. Цепкий взгляд реставратора кропотливо и быстро обогнул внешний вид томика. Странички были приятного молочного цвета, уголки ровные, чернила внутри не смазались. Обложка из тёмной кожи сохранила свой презентабельный вид так, словно её только-только выпустили из типографии.       Сонхва покрутил книгу в ладони, задумчиво глядя на отлитое серебристыми чернилами название на корешке. Что-то в ней манило юношу, странное чувство скреблось под рёбрами и пускало импульсы в кончики пальцев, заставляя их слегка подрагивать. Глубоко погрузившись в собственные мысли, герцог сам не заметил, как принялся неторопливо прохаживаться по кабинету, крепко вцепившись во всё еще закрытую книгу. Когда же гул собственного сердца перестал биться в ушах, Сонхва раскрыл томик где-то на середине и, только мгновение пробежавшись глазами по строчкам, тут же захлопнул книгу назад. В тишине кабинета этот звук был подобен взрыву.       — Господин? — Ёсан склонил голову набок.       — Нет, ничего, — поспешно отозвался Сонхва. Кровь отлила от щёк, а глаза его лихорадочно заблестели от внезапной находки. — Интересное чтиво. Как думаешь, профессор Юн не будет против одолжить мне её?       — Абсолютно нет, мой юный друг, — появление профессора в кабинете стало неожиданностью и для Сонхва, и для его камердинера. Юн Гиук, хмыкнув, сложил руки за спиной и бросил на книгу в руках бывшего воспитанника равнодушный взгляд. — Все произведения в этом кабинете уже много лет как списаны из библиотеки и вышли из печати. Готов передать их вам все, если пожелаете.       Герцог не раздумывал ни секунды:       — Коль так, то я не откажусь от шанса пополнить библиотеку в пансионе. Ёсан, есть ли у нас возможность отправить сюда человека и забрать всю эту роскошь?       — Конечно, мой господин. Я отправлю почтовую птицу дворецкому Чхве с просьбой сразу, как мы вернёмся в Летний дворец.       Сонхва в действительности считал свою вылазку в Академию искусств удачной, пусть разговор с бывшим куратором изрядно потрепал ему нервные клетки. Даже таинственное прошлое герцога меркло на фоне небольшого, но довольно увесистого томика в ладонях юноши.              

♛♛♛

      Сонхва стоял в пороге своих временных покоев, скрестив на груди руки и зажав меж ними и грудью находку, которой он не сможет вдоволь насладиться, поскольку в спальне его поджидал сюрприз. Юноша не знал, к чему ему безопаснее будет приблизиться: к корзине, полной цветов алых маков, или к коробке с огромным бантом на кровати. Там и тут, словно в насмешку, на самом виду маячили маленькие открыточки, один вид которых вызывал в Сонхва желание разорвать картонки в клочья. У него чуть пар из ушей не валил. Одна радость, что Ёсан оставил господина с этой дилеммой наедине, удалившись в свою временную спальню скоренько начертать послание дворецкому Чхве.       Сонхва отложил книгу на прикроватный столик и неторопливо приблизился к коробке. Любопытство пересилило осторожность. Пальцы ловко расправились с широкой бархатной лентой насыщенного синего цвета, и вскоре крышка была отброшена в сторону. Пораженный вздох сорвался с губ невольно. Руки юноши так и замерли в воздухе буквально в миллиметре от расшитого золотыми нитями нового костюма.       — Вдовствующая царица превзошла саму себя, — пробормотал Сонхва, разглядывая укороченный пиджак со всех сторон. Он, брюки и верхняя накидка были выполнены из приятной на ощупь тёмно-бордовой ткани с чёрной полосой, усыпанной золотом, по краю. Белёсая рубашка с развевающимися рукавами казалась простой, массивная брошь из ленты того же цвета, что костюм, и бисера поддерживала рюши у шеи. Но главный атрибут сегодняшнего вечернего наряда герцога обнаружился на дне коробки.       — До приезда гостей осталось всего ничего. Начнём подготовку? — поинтересовался Ёсан. По возвращении он застал своего господина подле открытой коробки, читающим приложенную записку.       — Да. Не будем тянуть время.       Сонхва, внутренне огорченный и возмущенный, смял открытку и бросил её в блюдце с благовониями, надеясь, что к моменту его возвращения из ванной комнаты от письмеца не останется ни следа.       Камердинер успел сменить привычный ему наряд на специально подготовленный слугам костюм, состоящий из одинаково чёрных рубашки и брюк. Он оставил лишь оливковую ленту, завязав ту под воротником.       Плескавшийся в ванне Сонхва разглядывал военную табличку дома Аллеитов, пока Ёсан судорожно соображал, куда в новом образе спрятать доверенный ему артефакт.       — Волею моею, хозяина великого военного дома Аллеитов, — прочитал выгравированную по ребру огромной монеты надпись. — Оставь. У меня карманов больше. Сегодня я попридержу её у себя.       — Простите, господин, — виновато проблеял Ёсан и хлопнул себя по бёдрам. У его костюма в самом деле не было карманов, даже отверстия для платка или цветочка на груди, точно слуг на этом балу возжелали представить безымянными тенями.       — Не извиняйся.       Табличка нашла своё место во внутреннем кармане герцогского пиджака.       Начищенный до блеска, как дорогущий бокал, Сонхва покинул ванную комнату и поспешил укутаться в большой халат, не желая терять и крохи тепла из пропаренного до костей тела. Из открытого окна с улицы доносились чьи-то голоса, топот лошадиных копыт и шорох колёс. Гости уже вовсю прибывали в замок, будучи в предвкушении скорого изысканного бала.       Костюм герцога висел на длинной вешалке и мозолил Сонхва глаза всё время, что юноша терпеливо восседал в кресле, пока камердинер бегал вокруг него с расчёской, заколками и бутыльком с маслом. Зеркало по негласной традиции было упрятано, чтобы Сонхва не испытывал соблазна бросить на себя взгляд раньше времени.       — Ваши волосы стали длиннее, — задумчиво протянул Ёсан, накручивающий на палец прядь у лица своего господина. Ведомая незамысловатым жестом, она аккуратной кудряшкой коснулась щеки герцога.       К моменту, когда Сонхва был полностью готов покинуть своё пристанище, солнце уже успело окрасить небо в глубокий янтарь. Осторожно выглянув наружу, юноша узрел выстроенные вдоль изгороди кареты. Лошадьми кропотливо занимались конюхи, чьи лица в стилистике бала тоже были спрятаны за масками, пусть и не такими вычурными, как на тех, кто в этих самых каретах приезжал.       — Господин, вы готовы идти?       Ёсан уже завязал на затылке две тонкие тесёмочки, крепко прижав к переносице мягкий, но плотный материал, из которого была сделана донельзя простая чёрная с парой пришитых бусин маска.       Сонхва оправил рукава пиджака, нервным движением похлопал себя по бёдрам, проверил, насколько прочно меж ключицами держалась кровавая брошь, и подобрал недостающий атрибут своего костюма. Маска - тёмно-красная, с золотистым бисером, вшитым по контуру, и тонкой цепочкой, что аляписто свисала вниз на манер слёз - укромно спрятала за собой верхнюю часть герцогского лица.       — Пойдём, — отозвался он и ровным шагом покинул комнату.       Чем ближе была лестница вниз, тем громче звучала доносившаяся из бального зала музыка. Сонхва спустился и, сойдя с последней ступеньки, замер. У перил антресоли, купающийся в лучах закатного солнца, беспрепятственно проникавшего через огромные витражные окна, изваянием застыл Хонджун. Пусть он и стоял к герцогу спиной, но эту осанку, внешнюю угрюмость, прошившую позвоночник, и царственную ауру невозможно было не заметить. На царе был белоснежный костюм, украшенный золотой вышивкой у края рукавов и на спине длинного пиджака, приталенного с помощью расшитого рубинами пояса. Пристроив одну руку на балюстраде, во второй Хонджун держал свою маску. Камни и позолота на одежде сверкали на солнце, облачая фигуру государя в некий ореол.       Так невовремя в голове Сонхва всплыли слова гадалки, что выловила их с Минги на улице в Юмее во время длительных празднований бракосочетания новоиспеченного царя.       Держитесь ближе к солнцу. Оно готово согреть вас, если вы всё же решитесь сдаться.       Герцог безрадостно фыркнул и отмахнулся от навязчивого девичьего голоса, как от назойливой мухи, даже дёрнул рукой подле своего уха. Столь маленький шорох привлёк внимание Хонджуна, не довольного тем, что его одиночество так бессовестно прервали. Только нахмуривший брови, он озадаченно моргнул, медленно обведя фигуру мужа взглядом от макушки до пят.       — Не понравился результат трудов моей матушки? — без тени назойливости и издёвки, деланно равнодушно вопросил он. Сонхва вопросительно поднял брови, но под маской этого видно не было. Под аккомпанемент тишины от герцога и музыки из бального зала государь надел идентичный маске супруга аксессуар. — Что-то ты не спешил на людях показаться. Долго прихорашивался.       Сонхва закатил глаза. Он подошёл ближе и, держа дистанцию в чёткий метр, со скрещенными на груди руками обернулся к балюстраде, с замершим в лёгких воздухом разглядывая уже вовсю развернувшееся внизу веселье. Дамы и джентльмены, выряженные в самые вычурные наряды и прячущие лица за изысканными масками, кое-где собрались стайками, попивая яркие напитки из начищенных до блеска бокалов, пока их денно обслуживали безымянные тени. Те, кому светские беседы были неинтересны, пустились в пляс под музыку, виртуозно исполняемую группой музыкантов. Где-то под антресолью расположили богатые кресла и диваны как для гостей, так и для хозяев дворца, чтобы в момент сбитого дыхания и усталости от веселья было где перевести дух.       — Пойдём уже.       Пока Сонхва вовсю любовался развернувшимся внизу действом, Хонджун успел отойти к лестнице и даже спуститься на одну ступеньку, когда, обернувшись, не застал подле себя супруга. Сейчас он стоял, развязно запустив руки в карманы брюк, но при этом одну деланно-недовольно чуть оттопырив в сторону локтем, немо приглашая герцога уцепиться супружеским репейником. Сонхва, столкнувшись с непоколебимой уверенностью в чужих глазах, со вздохом подчинился и крепко сжал рукав пиджака царя в ладони, подстраиваясь под его тяжёлый шаг. Стук их каблуков утонул в звоне смеха и трели скрипки, но внимание аристократов всё же неумолимо переключилось на две спускавшиеся по мраморной лестнице величественные фигуры, такие непохожие, но удивительно гармонично дополняющие друг друга.       Сонхва сглотнул и почти споткнулся. Тщеславно он возрадовался упрямству Хонджуна, которому герцог не смог противостоять там, наверху, отчего сейчас у него была крепкая опора под боком, не позволившая беззастенчиво рассыпаться на полу. Толпа обтекала их, словно вода, гости расходились в стороны, позволяя царской паре пересечь зал на пути к вдовствующей царице, которая обнаружилась в компании Квон Джиёна, который был слишком легко узнаваем даже под маской в своём кричащем костюме, состоящем из брюк цвета фуксии и салатового пиджака с цветочной вышивкой на лацканах. Сонхва поджал губы, стараясь тем самым сдержать глупую улыбку, которая так и рвалась наружу из-за нелепости чужого облика. Граф Аралиса, очевидно, любил неординарные наряды.       Вдовствующая царица на его фоне выглядела как экзотическая, но невероятно красивая птица. Облаченная в нежно-голубое платье, она вертелась в ореоле перьев, прикрепленных к её накидке, маске и вееру. Вместе с графом они составляли удивительно колоритную пару. Смешные мысли так и щекотали щёки, особенно когда сбоку раздался тяжкий вздох Хонджуна. Сонхва даже показалось, что его муж на мгновение дёрнулся в сторону, точно пожелав срочно сменить траекторию движения, дабы не пересекаться с этим безобразием.       — О, мои дорогие! — Юн Миён засветилась от гордости, поймав сына и его супруга в поле зрения. — Чудесно выглядите.       — Вашими стараниями, мама.       По залу мгновенно пронесся рокот восторженных голосов, когда люди поняли, кто предстал перед ними. Сонхва мысленно закатил глаза. Весь смысл подобных костюмированных балов обычно состоял в том, чтобы сохранять личности под масками, что сейчас стало абсолютно бесполезным. Они с Хонджуном ныне не более, чем два красиво разодетых манекена, сплетника, собутыльника и дипломата.       Точно прочитав мысли мужа, царь подарил ему кривую ухмылку и притянул к себе поближе за вцепившуюся в локоть руку. Сонхва сморщил нос. Очевидно, отделаться от компании супруга ему еще нескоро удастся.              

♛♛♛

      Ёсан спешно бродил вдоль стен, изредка привставая на носочки и пыхтя себе под нос от досады. Это ж надо в такой толпе потерять одну единственную персону, облаченную в благородный бордовый костюм. Хмурясь и кусая губы, камердинер шествовал боком, а потому не заметил огромного декоративного стенда, украшенного перьями белых павлинов и веточками эвкалиптов. Тихо ахнув, юноша плечом врезался в конструкцию и еле удержался на ногах, чуть не рухнув в перьевое одеяло.       Небольшой казус не убавил яростного намерения найти своего господина и не спускать с него более глаз. Ёсана беспокоило то, как выборочно память герцога возвращала тому воспоминания, упорно подбрасывая нечто плохое и обходя стороной светлые мгновения. Камердинеру было невдомёк, как его господин мог не знать родителей, но при этом держать в голове личность человека, почти похоронившего герцога заживо своим подлым поступком.       Воистину, будь Кевин Мун всё еще жив, Ёсан бы самолично выпустил пулю ему в сердце.       Реакция тела герцога на обрушившиеся невзгоды в лице амнезии была неоднозначной. Еще и профессор Юн невзначай подбросил сухих поленьев в кострище, переполошив камердинера до нервного тика. Воистину, еще немного - и у Ёсана начнёт дергаться веко от бесконечных размышлений и тревог. Он как никто хорошо знал, насколько глубоко в собственное искусство погружался его господин. В памяти еще свежи были дни, когда молодой хозяин дома Аллеитов запирался на долгие сутки в собственной студии без еды и питья и бесконечно творил. Ёсану сии порывы были знакомы, но он их чистосердечно боялся: состояние герцога было далеко даже от сносного по завершении каждого творческого акта. Нередко из закрытой комнаты звучали звон бившегося стекла, разгневанный или отчаянный рёв творца да треск порванного полотна. Зная и слыша всё это, у Ёсана, однако, никогда не хватало смелости распахнуть двери и прервать своего погрузившегося в момент господина. Он не ведал, что его останавливало: страх перед последствиями или уверенность в чужих силах.       Ныне же герцог Пак уже более месяца не прикасался к кисти. Ёсан не знал, что и думать.       Сейчас у него были иные заботы, а потому, отбросив неприглядные мысли в сторону, камердинер юркнул за длинный гобелен, дабы срезать путь через боковую комнату. Его невзрачный наряд и пустая маска отводили от юноши неуместное внимание гостей замка, что лишь бросали в его сторону мимолётные незаинтересованные взоры, признав в приблизившемся силуэте всего лишь местную прислугу.       В боковой комнате было значительно тише. Дав себе минутку на отдых, Ёсан притаился за гобеленом и, стянув маску, мрачно потёр переносицу. У камердинера в действительности не было ни единого свободного мгновения после начала путешествия по царству. То государь со своими внезапными героическими поступками, то господин с фокусами его памяти… Ёсан до сих пор не смог выкроить время на поиски надёжного человека, что доставит письмо герцога канцлеру. Сделать это предстояло в кратчайшие сроки, ведь уже послезавтра они отплывут в Эйл-Риф, а в открытом море найти посыльного равносильно плаванию с акулами.       Гобелен шелохнулся. Ёсан на мгновение замер, а после наскоро вернул маску на лицо. Уже с намерением покинуть временное убежище, лишь бы не сыскать незапланированной компании, камердинер словно примёрз к полу, когда услышал совсем рядом знакомые голоса.       — Его уверенность в положительном результате этой невероятно опасной и удивительно глупой миссии поражает.       Голос стражника Чхве был насквозь пропитан сарказмом. Ёсан даже через плотную ткань гобелена увидел презрительно искривлённые губы и недовольно сведенные к переносице брови.       — И тем не менее мы обязаны помочь ему, — вторил солдату спокойный и размеренный тон генерала дворцовой стражи. Камердинер не видел Чон Юнхо с самого утра и был уверен, что тот занят охраной снаружи замка. — Это наш долг.       — А мужа его мы куда упрячем? Посадим в каюту и запрём под замок?       Голова Ёсана невольно дёрнулась, склонившись на бок, словно смена положения позволит ему слышать лучше. Не нужно было быть всезнающим, чтобы понять, о каком именно муже шла речь, а всё, что касалось его господина, напрямую беспокоило Ёсана.       — Господин Пак на данный момент является лишь меньшей из наших проблем. Думай лучше, как мы будем справляться с последствиями, если вылазка Хонджуна окажется удачной, — камердинер в неверии раскрыл рот. Слышать, как генерал панибратски называет государя по имени, было необычно. Герцогу срочно нужно было об этом знать. Очевидно, царь и его генерал не были просто господином и его подчиненным. Этих двоих связывали куда более крепкие узы, в которые и стражник Чхве был замешан, раз так спокойно - равнодушно - отреагировал на слетевшее с чужих губ запретное имя. — Соваться к бывшему министру сейчас, когда всеобщее внимание приковано к царской семье и происходящему в Совете…       — Невообразимо глупо, да. Именно это я и сказал.       Раздался тяжкий вздох и глухой звук, сопровождаемый тихим шипением.       — Хонджун ищет союзников. В наших же интересах помочь ему.       — Меня удивляет твой оптимизм. Если бы Чан Кюхен в действительности поддерживал Хонджуна, он бы не бросил Совет четверых сразу после его восхождения на престол, разве нет?       Ёсан прижал сжатую в кулак ладонь к губам и взволнованно нахмурился.       Чан Кюхён… Какое знакомое имя.       — Молодой господин Хван беспрепятственно покинул Аралис.       Ресницы камердинера задрожали. Снова этот голос, который уже слышался ему в поместье хозяина дома Барманов. Невольно юноша сделал шаг ближе к гобелену, надеясь за секунду заполучить дар смотреть сквозь предметы лишь бы узреть таинственного незнакомца.       — С ним всё в порядке? — слишком заботливо для обычного солдата поинтересовался Сан.       — Более чем. Я отправил с ним дюжину стражи, как и велел Хонджун, — снова панибратское отношения к государю.       — Отлично. Будем надеяться, что инцидент не дойдёт дальше смерти Чу Джинхи, — генерал вымученно вздохнул. — Еще внутренних распрей дома Барманов нам не хватало…       Голоса затихли, сменившись шорохом солдатских ботинок. Ёсан выждал пару минут и осторожно покинул своё укрытие, ведя себя максимально непринужденно. Взглядом он тут же принялся искать царских сплетников. К сожалению, маски укромно скрывали личину не только прислуги, но стражников, что значительно усложняло камердинеру задачу.       Цокнув языком от досады, он бросил мысль хвостиком бродить за генералом и его людьми, не желая навлекать на себя подозрения. Куда важнее сейчас было отыскать господина и поведать об услышанном. Посему Ёсан стремительно развернулся, но не ожидал, что прямо перед ним кто-то пройдёт. Мужчина, одетый в тёмную военную форму с короткой накидкой и, как и все, прячущий лицо за маской, вовремя успел сделать шаг в сторону, дабы не снести камердинера с ног, но случайно ножнами декоративного меча — ими для красочности были оснащены все солдаты на балу - зацепил кружевную перчатку, под которой Ёсан надеялся скрыть перевязанную бинтами руку.       — Прошу прощения, — солдат спешно поднял с пола перчатку и протянул её назад владельцу.       Камердинер же замер, точно молнией пораженный. О, он определенно точно слышал этот голос. И, что еще важнее, он точно знал этого человека.       — Благодарю, — выдавив слабую улыбку и забрав свою вещь, Ёсан скрылся в толпе.       Ему срочно требовалось найти своего господина.              

♛♛♛

      Ближе к полуночи Сонхва наконец-то удалось выбраться на улицу. Всё его лицо покраснело из-за духоты, стоявшей в бальном зале, нагревшемся из-за повсеместно горящих свеч и дыхания развлекающейся знати. Спасительная прохлада обняла разгоряченное тело герцога, пуская мелкие мурашки по коже. Испытывая дикое желание поскорее снять маску и дать своему лицу отдохнуть, Сонхва сделал шаг в садовый лабиринт, даже не задумавшись о том, как потом он будет из него выбираться, ведь живые стены были достаточно высокими, выше герцога на целый фут. Влекомый мыслью как можно скорее скрыться с чужих глаз, он даже не заметил безмолвно скользнувшую за ним тень, что бесшумно и немо составляла юноше компанию.       В лабиринте приятно пахло розами. Бутоны цвели на отдельных стенах. Дорожка была устлана мелкой галькой. Добравшись до первой развилки, Сонхва решил свернуть направо и вышел на открытую круглую зону, где в центре пристроился небольшой фонтан. С вымученным стоном юноша стянул маску и беззастенчиво потёр ладонями лицо, разминая уставшие от вечных улыбок щёки. Присел на мраморный край фонтана и вытянул вперёд ноющие ноги. Он даже ни разу не танцевал за этот вечер, но нижние конечности уже порывались осыпаться песком. Вдовствующая царица вовсю пользовалась подвернувшейся возможностью и представляла сына и его мужа всем, кому не лень. Уже после десятого имени Сонхва бросил затею запоминать людей, с которыми он еще нескоро встретится, а если и встретится, то Ёсан быстро придёт на помощь. Только подумав о своём камердинере, юноша понял, что разминулся с ним чуть ли не в начале торжества.       Возвращаться не хотелось, посему Сонхва, подобрав с фонтана маску, двинулся глубже в лабиринт. Путь его был освещён уличными небольшими фонариками, стоящими прямо на дорожке. Раз он набрёл на пустую беседку, в другой вышел на павлинье пристанище. Изящные птицы уже видели десятый сон, и празднества во дворце их вовсе не беспокоили.       Очередная развилка привела герцога к огромному пустующему пространству. Фонариков здесь не было, из-за чего резко наступившая темень заставила сердце взволнованно забиться. Сонхва не ожидал так скоро найти выход из лабиринта и остановился, но, приглядевшись, узрел в темноте очертание чего-то большого. Сделал всего шаг, слишком звонкий для дорожки, уложенной галькой - и по периметру загорелся свет.       — О, — потрясенно выдохнул Сонхва.       Нет, это был далеко не выход из лабиринта. Герцог набрёл на удивительную инсталляцию шахматной доски.       Дорожка из гальки сменилась черными и белыми мраморными плитами, на углах которых пристроились фонари в виде небольших шариков. На импровизированной доске уже неизвестно сколько лет шла шахматная партия. Фигуры, выполненные из белоснежного и тёмно-серого камня, были хаотично разбросаны по различным позициям, а те, что уже покинули игру, безвольно валялись за пределами мраморного поля.       Сонхва вышел к инсталляции со стороны чёрных «шахмат». Ближе всего к нему оказалась фигура ладьи: огромная, местами покрытая трещинами башня, окруженная рвом, воду в котором инициировали мелкие камушки светло-голубого сапфира, и с лучником на вершине. Статуя носила какое-то название, выцарапанное на маленькой каменной плитке у самого основания, но годы взяли своё, и ныне прочитать написанное было невозможно. Сонхва не расстроился и ступил к следующей фигуре, потом еще к одной и еще. Все они были разными и поразительными. Даже пешки не были похожи друг на друга: каждая изображала своего собственного солдата.       Юноша чувствовал себя так, словно попал на редкую выставку в музей, от экспонатов в котором захватывало дух. Он крутился меж статуями с улыбкой на лице, не мог удержаться, чтобы не коснуться холодного камня ладонями.       Облик «чёрного» короля был величественным и отчего-то волнующим. Грозное лицо, массивная фигура, широко расставленные ноги и воткнутый в землю огромный меч с рукоятью, покрытой драгоценными камнями. Лик его был обращён в сторону «белого» противника, и, обернувшись, Сонхва обомлел.       Через несколько клеток в самом деле обнаружился «белый» король, казавшийся на фоне «чёрного» лишь желторотым мальчишкой. Эта статуя была меньше, но не менее захватывающей: «белый» король - юноша с пленительной улыбкой и криво посаженной на голову короной - развязно восседал на своём троне, держа в одной руке хрустальный бокал, а во второй выточенную из мрамора розу. А прямо перед ним застыла его королева.       Сонхва подошёл к фигуре «белой» королевы со спины, а потому совсем не ожидал увидеть на этом месте мужчину: то, что он принял за длинные волосы, оказалось плащом и наброшенным на голову капюшоном. Ферзь стоял к своему королю полубоком, беззаботно сложив руки на груди. На поясе болталась изогнутая сабля, а у ног рассыпалась дюжина роз, точно кто-то играючи бросил их к чужим ногам.       Сонхва прищурился и с радостью отметил, что надпись на табличке еще не стерлась. Присев на корточки, юноша поскрёб камень ногтем, снимая пыльный слой. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что шахматные фигуры на этом поле были подписаны замысловатым языком, который отнюдь не был таинственным для герцога. Уже в третий раз он встречает необычные руны, над которыми столь кропотливо сидел во время выполнения научной работы в студенческие годы.       Срази моё сердце, о, королева северной пустоши.       — Эта партия уже сотни лет как сыграна.       Вскрикнув от неожиданности, Сонхва рванул было вверх, но запутался в собственных ногах и с руганью плюхнулся на мраморный пол.       — Да чтоб тебя кошки подрали, — не тая собственного негодования, выругался он. — Зачем было так подкрадываться?       — Буду знать в следующий раз, что к тебе нужно идти с барабанами и боевым кличем.       — Ко мне вообще не нужно идти. Предпочитаю меньше времени проводить в компании злобных коротышек.       Хонджун тоже успел избавиться от своей маски и снять в придачу пиджак. Он не обратил внимания на чужие потуги и пыхтения, встал беззаботно на расстоянии в несколько шагов и вперил задумчивый взгляд в лицо «белой» королевы.       — Только взгляни на них, — усмехнулся беззлобно, любовно оглядывая защищенного короля. — Они знают, что выиграли этот бой. Столько фигур полегло, но они забрали эту победу.       Сонхва отряхивал брюки в момент монолога мужа, но чужие слова заставили его в любопытстве осмотреться. Хонджун не был прав: павших белых фигур было значительно меньше, нежели чёрных.       — О чём ты говоришь? — озадаченно отозвался он. — У «белых» преимущество.       Царь хмыкнул и, одарив супруга снисходительным взором, кивнул в сторону «белых». Сонхва нахмурился. Было слишком темно даже в свете лампочек, и прямо в той стороне аж три статуи загородили юноше вид. Любопытство взяло вверх. Герцог пересёк поле и понял, что имел в виду Хонджун.       — Пешка, достигшая края поля, вполне может стать ферзём и изменить ход партии.       На краю стороны «белых» застыла тёмная фигура. То была совсем хрупкая девушка, объятая пламенем. В руке она держала тонкий клинок, направляя остриё в сторону восседавшего на троне юноши. Лицо девы было печальным, но в глазах зрела решительность.       Сонхва обратил внимание на табличку.       Нет кармы хуже, чем ненависть королевы.       — Как ты меня нашёл? — спросил он мужа, дабы как-то скрасить неловкую тишину. Говорить с Хонджуном ему, конечно, не хотелось, но еще меньше хотелось слушать чужие насмешки, посему было принято стратегическое решение отвести полюс царского внимания в иную сторону.       — Шёл за твоим котом.       — Моим котом?       Герцог развернулся на пятках и первое, что увидел, был Марс, забравшийся на «белую» пешку. Поднявшийся на задние лапы, довольный кот изогнулся дугой и сверкнул голубыми очами в темноте ночи.       — Он подрал мне весь рукав, так звал зайти в лабиринт. Признаться, сначала мне показалось, что он хочет заставить меня потеряться в этих зарослях, но, к вашему великому сожалению, я каждое лето проводил в Летнем дворце и прятался от наставников именно в этом лабиринте.       Хонджун с наглой ухмылкой развёл руками, как бы говоря: «Ваша задумка провалилась». Сонхва недовольно глянул на Марса, посмевшего прервать минуты уединения герцога. Кот же рассматривал звёздное небо, показательно игнорируя своего хозяина.       — Я просто хотел подышать воздухом.       — Для этого было так необходимо соваться в лабиринт? Впрочем, — царь вздохнул и качнул головой в сторону возвышавшегося над зелеными стенами дворца. — Могу понять.       Тишина, повисшая меж ними, неприятно сдавливала грудь. Сонхва был бы рад просто развернуться и уйти, но, увы, он точно заплутает и где-нибудь не туда свернет.       — Хёнджин просил передать тебе всего самого наилучшего, — Хонджун фыркнул и закатил глаза. — А еще пригрозил отгрызть мне голову, если не выполню эту просьбу. Поведай мне, когда вы успели так спеться?       Когда ты строил глазки и поглаживал коленку слуги из его поместья.       Сонхва благоразумно попридержал шпильку за зубами, вместо этого спросив:       — А где он сам?       — Отбыл обратно в Зареф. Его миссия здесь завершена.       Верно. Хёнджин ведь поехал с ними, чтобы найти Чу Джинхи и выяснить цель визита беглеца из Дэфидеи. Но Чу Джинхи мёртв.       — Неужели кто-то из дома Барманов в самом деле мог пойти на такое зверство только ради того, чтобы подставить Хёнджина?       — Не обязательно, — нехотя ответил царь. Сощурившись, он долго и пристально глядел на мужа, а после, вздохнув, признал: — Если члены одной семьи будут стремиться перегрызть друг другу глотки, их не ждёт ничего, кроме смерти. Врагам даже ничего не придётся предпринимать. Достаточно лишь подождать, и внутренние распри уничтожат целый дом власти. Хёнджин сейчас - самая лакомая добыча. Он на хорошем счету у своего деда и, что важнее, он близок к внутреннему двору… К нам с тобой.       Сонхва кивнул с пониманием. Тоже самое ему говорил достопочтенный Хван.       — Чу Джинхи мог стать жертвой кого угодно, даже посланного из Дэфидеи ассасина, но эти стервятники без сомнений попытаются связать его смерть с появлением Хёнджина в Аралисе.       — Хёнджин как-то связан с благородным домом Яшмы?       Судя по нахмурившимся бровям и крепко поджатым губам напротив Сонхва угадал. Хонджун, очевидно, не желал настолько откровенничать с нелюбимым мужем, посему герцог обозначил конец их разговору стремительным шагом в сторону выхода из лабиринта. Марс стремглав побежал следом за хозяином.       — Я отдохнул.       Только с проблемами семьи Хван ему не хватало разбираться, когда в собственной жизни не пойми что творится.       Сонхва предпочёл проигнорировать то, каким незавершенным чувствовался этот их с мужем разговор. Очевидно, Хонджун хотел сказать что-то еще, но чуть ли не впервые проявил понимание.              

♛♛♛

      Свадьба Хан Ухёна была назначена на вторую половину следующего дня, чему Сонхва невероятно радовался, ведь он успел за утро выспаться, отдохнуть, провалявшись в постели до самого полудня, и окунуться в очередные безрадостные размышления.       Они с Хонджуном появились в церковном зале самые первые, приветствуемые местными служителями. Вот-вот должны были подтянуться остальные гости, посему Сонхва радовался мгновениям тишины. Однако, оказавшись наедине с мужем, он не мог не думать о том, что ему поведал Ёсан.       — Мне кое-что любопытно, — стараясь звучать максимально незатейливо, произнёс герцог, нарочито внимательно разглядывающий узоры на огромных витражных окнах.       Сзади послышался глубокий, пропитанный усталостью вздох.       — И куда ты хочешь засунуть свой вездесущий нос? — пробурчал Хонджун. Он пристроился у бокового выхода, слегка распахнув дверь и - о, звёзды, дайте ему сил - дымя сигарой.       Сонхва свой вездесущий нос слегка сморщил и обронил:       — Что стало с Чхве Чонхо?       Царь выдержал долгую паузу, глубоко затянулся и медленно выдохнул сизый дым, при этом не сводя пристального взгляда с супруга - Сонхва не мог не чувствовать этот прицел на собственном виске.       — Удивлён, что ты запомнил его имя, — отозвался мрачно, потёр пальцами переносицу. — Его вместе с двумя мальчишками доставили в центральную тюрьму Юмея для допроса и вынесения приговора. Почему тебя это так интересует?       Потому что ты постоянно мне врёшь, что-то утаиваешь и втягиваешь в свои игры.       Сонхва пожал плечами.       — Не хотелось бы, чтобы из-за Хван Юнсона пострадали невинные люди.       — Это уже случилось. Поздно переживать. Остается только разгребать проблемы, которые создал этот сопляк.       Покинув свою временную спальню, Сонхва только и делал, что всматривался в лица царской стражи, когда в голове его бесконечно вертелись слова Ёсана:       — Это был Чхве Чонхо, господин. Человек, проникший в поместье дома Барманов в дворцовой карете. Его голос я слышал тогда в покоях государя. И… я столкнулся с ним здесь, на балу.       Сонхва закусил губу. Забавная складывалась ситуация. Если герцог всё правильно понял, то человек Хонджуна с самого начала внедрился в ряды местных жителей Уфеста, чтобы вывести Хван Юнсона на чистую воду. Грамотно сыгранная партия. Сейчас, когда его миссия была завершена, он вернулся на службу при царе, причём так незаметно, что даже зоркий глаз Ёсана не сразу его обнаружил.       — У вас очень красивое кольцо.       Тонкий детский голосок раздался откуда-то снизу так внезапно, что глубоко задумавшийся Сонхва испуганно отскочил в сторону, ощутив на своей ладони тёплое прикосновение. То был совсем маленький мальчик, макушкой еле-еле достающий герцогу до уровня таза, опрятно одетый и смотрящий удивительно умными глазами.       — Господин, вы женаты? Вы носите это кольцо на безымянном пальце. Ваша жена, наверное, очень красивая.       Хонджун закашлялся, подавившись сигаретным дымом.       — Почему ты думаешь, что моя жена красивая? — улыбнулся Сонхва и присел на ближайшую скамью, чтобы так сильно не возвышаться над ребёнком.       — Потому что вы сами очень красивый. Мой папа говорит, что красивые люди ниспосланы нам небесами…       Хонджун снова закашлялся, показательно скрывая свой гремучий смех.       — Ты пришёл сюда с папой? — Сонхва продолжал завлекать мальчика, игнорируя так и сочившийся со стороны бокового выхода яд.       — Да, господин. У моего папы сегодня очень важная работа! Он будет венчать двух людей.       — Сын священника.       Услышав позвавший его второй голос, ребёнок резво обернулся к государю. Детские глаза широко распахнулись, заметив ярко-алый цвет чужой рубашки. Мальчик тут же глубоко поклонился, сложив ладошки на коленях.       — Ваше Высочество!       — Какое хорошее воспитание, — ухмыльнулся гордо Хонджун и одним щелчком избавился от истлевшей сигары. Дверь закрылась, и царь подошёл ближе к арке, подле которой восседал его муж, остановившись на другой стороне центрального прохода меж скамьями. — Поднимись, не напрягай спину. В жизни тебе еще много поклонов предстоит отдать.       — Не нуди, — одёрнул царя нахмурившийся Сонхва. Он беспокоился, что чужая прыть и аристократичная выдержка спугнут ребёнка, но тот, казалось, стал лишь оживленнее, бегая сверкающими глазками от государя к герцогу.       — Ваше Высочество, Ваше Высочество! — мальчик вприпрыжку подбежал к Хонджуну и, высоко задрав голову, силился заглянуть в царские карие глаза. — Скажите, а вы давали клятву на своей свадьбе?       — Нет.       — А почему? — детская голова наклонилась в вопросе.       — Так не принято. В Элеарде не дают клятв, а просто срезают алые нити с запястий.       — Но почему? Это так бездушно.       Сонхва поджал норовившиеся растянуться в улыбке губы, воочию наблюдая смятение мужа.       — Таков многовековой закон, — нашёлся с ответом он.       — Но вы ведь можете его изменить, правда? — не сдавался ребёнок.       Хонджун надулся, как рыба.       — Могу, но зачем?       — Потому что клятвы звучат так красиво, — мечтательно пропел мальчик и покрутился на месте. В свете проникавшего сквозь витражи солнце казалось, что он танцует в ореоле волшебной пыльцы, напоминая тем самым крохотную феечку в своей детской шляпке с цветами и твидовом пиджачке. — Папа говорит, что когда-то очень давно люди давали друг другу клятвы… Сейчас, я…       Бормоча себе нос, мальчишка с натугой вытянул свободную скамейку прямо под арку, взобрался на неё и показательно прокашлялся.       — Кхе-кхе… Нам дана великая честь наблюдать, как под этой бездной мироздания две души свяжут себя узами в единую световую нить, — необычно звучно и торжественно вещал он. Хонджун усмехнулся и запустил руки в карманы брюк, глядя на ребёнка со взрослой мягкостью в глазах, пока сынишка священника брал на себя роль праведника. Сонхва тоже растаял от детского выступления, тронутый. — Ныне, пред ликом бессмертных светил, предков наших и Истиннолунного, вы дадите обет. Поклянитесь любить друг друга так, как ночь любит Луну - безмолвно, безгранично, отражаться друг в друге своим серебряным сиянием, — мальчик выдержал короткую паузу, как бы давая незримым глазу брачующимся дать клятвы друг другу. — Поклянитесь стать друг другу Полярной звездой - стражем покоя, маяком в бурю, неизменной точкой во вращающемся хаосе бытия, — снова пауза, но в этот раз длиннее. Вероятно, брачующиеся в этот миг должны обмениваться собственными обещаниями. — Да падут на вас мириады звездных огней - пусть станут вашими свидетелями! Да услышат вас созвездия новые и старые, да пронесется ваш обет сквозь туманности, за край вечности! В этом вечном танце звёзд, в бесконечном хороводе вселенных…       С каждым громким словом ребёнка, который всего лишь забавлялся, улыбка всё тлела и тлела на лице герцога, а щёки внезапно зарделись. Он и Хонджун, который тоже подозрительно затих, обратив на арку нечитаемый взор, казалось, подумали об одном и том же.       Этот маленький сорванец невольно их снова обручил.       Их свадьба по сравнению с прозвучавшим обетом в самом деле казалась какой-то бездушной, но Сонхва и не думал жаловаться. Он бы самолично выбрал пройтись по битому стеклу еще несколько раз, лишь бы не обмениваться с Хонджуном никакими клятвами, что, очевидно, были бы искренними в самый последний момент.       — Клянусь сбросить тебя с обрыва, лишь бы не лицезреть больше никогда твоего наглого лица.       Только такой обет он был готов дать, и никакой больше.       — Чон Джунхёк! Ты что тут делаешь?       — Папа!       Появление священника избавило юношей от необходимости говорить что-либо. Мужчина в длинной тёмно-синей рясе, усеянной мелкими жемчужинками в имитации звёздного неба, поспешно пересек зал и снял ребёнка со скамьи, крепко прижав того к груди и отвесив царю быстрый поклон.       — Ваше Высочество, простите. Мой сын…       — Славный, — хрипло отозвался Хонджун и вяло махнул рукой. — Всё в порядке. Он чудно скрасил наше с мужем время ожидания.       Чон Джунхёк змеёй изогнулся в руках отца, с широко раскрытым ртом глядя на желавшего спрятаться под скамейку Сонхва.       К собственному стыду, он не запомнил ни единого момента со свадьбы Хан Ухёна, даже то, как новобрачные им низко кланялись, ища царского благословения. Все его мысли были заняты иным.       Оказывается, когда-то давно в Элеарде всё же давали клятвы. И они были удивительно трепетными.