о борьбе, в которой невозможно победить

      Но поговорим о смерти. Почему девятилетний ребенок плакал над мертвой наркоманкой, хотя не плакал над своей любимой птичкой, откинувшей скрюченные лапки месяцами ранее? Все говорят: это потому, что мертвый человек уродлив. У мертвого человека идет кровь из носа, воспаленные глаза закатываются к потолку, рот в красной помаде искажен из-за отвисшей челюсти, ноги и руки безвольно раскинуты — в общем, все так, как не должно быть у человека. Унитаз со следами мочи и дерьма становится троном, а туалетная кабинка, испещренная матерными посланиями, — гробницей. Жуткое зрелище, которое испугает кого угодно и уж точно заставит рыдать от ужаса ребенка, не понимающего, что он видит.       Но Саймон был ребенком с отличной памятью. Каждое воспоминание было с ним всегда, четкое и ясное, начиная от рождения. Правда, об этом никто так и не догадался. Временами учителя хвалили его за то, как хорошо он запоминал цифры и названия, но вряд ли он услышал бы похвалу за то, как хорошо запомнил момент, когда впервые подумал, что вот-вот умрет. Но ведь в этом нет ничего необычного, не так ли? Вот вам пять лет, ваш отец слишком высоко подбрасывает вас в воздух, и вы не думаете: «Я умру». Нет, ваше сердце подскакивает в груди, вы видите пол далеко внизу, и он огромен, как планета Земля, наблюдаемая астронавтом, и вы знаете, что упадете на пол, в результате чего произойдет одна из двух возможных вещей: либо вы превратитесь в лепешку, либо ваши кости хрустнут, как яичная скорлупа, — в зависимости от возраста и степени воображения.       Итак, Саймону семь лет и отец бьет его носом об стену за тупое решение оставить каракули где-то, кроме бумаги. Может быть, в тот день учительница по рисованию похвалила его за рисунок, сделанный в классе, и он хотел показать своим родителям, как хорошо у него получается. Но родители никогда не смотрели на его рисунки дольше секунды, если вообще обращали внимание. Может быть, поэтому он и начал рисовать на стенах, хотя и знал, что нельзя. Это, конечно, лишь предположение, никто не может знать наверняка.       Короче говоря, сначала отец просто тыкал Саймона носом в стену, потому что это был лучший способ отца показать, что что-то сделано неправильно. Четырехлетнему Саймону случалось таким образом спать уткнувшись носом в пропитанный мочой матрас — где только не бывал его нос. Но тут ему повезло — его мать появилась в дверях и начала упрашивать отца успокоиться. Это было тихо, и Саймон ненадолго расслабился: отец крепко держал его за шею, но, казалось, забыл о нем. Потом мать начала кричать, и комната наполнилась отскакивающими от стен ругательствами. Вскоре отцу это надоело.       — Ты не можешь воспитать его по-человечески, значит, блядь, я сам это сделаю!       И он ткнул Саймона лицом в стену с такой силой, что белизна звезд вспыхнула у него перед глазами. Его лоб и нос обожгло, но прежде, чем он почувствовал настоящую боль, отец снова дернул его за шею и с размаху впечатал его в стену. Шок от боли был такой, что на секунды Саймон потерял слух и не мог дышать.       Когда он разлепил глаза, то увидел на стене, где шагал большой черно-белый недорисованный слон, кровавую кляксу и маленькие красные брызги. Слон был убит.       Тогда Саймон решил: если его голова снова ударится о стену, то он присоединится к слону.       В этой мысли не было никакой эмоции. И, конечно, никакого осознания смерти. Все это было лишь подготовкой. Человек, наступивший на пошатнувшийся канализационный люк, оборачивается и с ужасом понимает: «Я был близок к смерти. Я мог умереть». Саймон Райли, которому исполняется восемь, десять, пятнадцать, двадцать пять, смотрит на очертания слона, уже чистого и выцветшего, как труп, и осознает: «Я мог умереть».       К счастью, мать оттащила его за шиворот и оттолкнула отца. Она кричала и злилась так, как никогда прежде, даже когда отец заставил Саймона поцеловать змею и Саймон получил свой первый шрам в виде змеиного укуса. Теперь в ней не было ничего от Мадонны с поднятыми к небу глазами. Саймон отполз в угол и оттуда наблюдал, как отец дал матери хлесткую пощечину, которая зазвенела в воздухе. Если бы существовал какой-нибудь звук, способный описать птицу, вылетающую из клетки, но падающую замертво, не долетев до окна, то это был бы звук пощечины. Мать отшатнулась, оперлась на тумбу, а затем нащупала бутылку «Рочестера», которую отец оставил, прежде чем взяться за Саймона, и с размаху ударила ею отца по голове.       Никому никогда не представится возможность подержать в руках бутылку крафтового пива «Рочестер». Она сделана из темного коричневого стекла толщиной 2 миллиметра и имеет привлекательную изогнутость внизу. На этикетке изображен позолоченный замок. Бутылки эти тяжело ощущаются в руке и способны причинить серьезный ущерб черепу.       Глаза отца закатились. Рот отвис. Он рухнул на пол с грохотом, который, казалось, должен был сотрясти весь дом, но вместо этого повисла глухая тишина. Потом из родительской спальни донесся плач Томми.       — О нет, — пробормотала мать, опускаясь на колени рядом с неподвижно лежащим отцом. — О боже.       Ее руки запорхали над отцом, сначала над грудью, потом над шеей, затем аккуратно обхватили его голову.       — Саймон, — высоким голосом сказала она. — Иди к Томми. Я отвезу папу в больницу.       И она, не поднимаясь с колен, поползла к тумбе за телефоном. Осторожно пересекая комнату, чтобы не наступить на осколки, Саймон мельком взглянул на отца. У того на щеке была пара окровавленных царапин, и собственная кровь на языке Саймона отозвалась яростью вкуса, который он с жаждой проглотил. Он подумал: «Умер?» В голове, пульсирующей от боли, эта мысль прозвучала ясно и болезненно, как удар молотком.       Затем Томми закричал еще громче, и Саймон пошел к нему.       Так что он плакал над наркоманкой в туалете не потому, что ужаснулся ее виду, а потому, что это наконец свершилось, — смерть, до которой всегда оставался всего шаг, наконец нагнала его. Это был первый и последний раз, когда смерть действительно испугала его.