о борьбе, в которой невозможно победить

      Итак, Томми.       Разница между ними была пять лет. Когда Саймону, в то время четырехлетнему и мало что понимающему, сказали, что у него будет брат, он решил, что брат — это какая-то игрушка. Новость обрадовала его, поскольку у него почти не было игрушек и развлекался он тем, что бродил по заднему двору или пересекал рельсы, идущие между их домом и домом соседей. И чем больше времени проходило, чем больше становился живот его матери, тем более нетерпелив и любопытен был Саймон.       А потом он родился. Еще одно маленькое нелепое существо с лицом, похожим на лица инопланетян из фантастических фильмов, упакованным в симпатичный синий конверт. Мать держала на руках этого спеленутого человечка, ее волосы были сплетены в растрепанную светлую косу, а на лице, как нарисованная самой мягкой линией, виднелась улыбка; как никогда она напоминала картину, но теперь картина была полна любви, а не рокового ожидания. Даже отец улыбался, смеялся и был добрее, чем когда-либо.       И когда Саймону протянули это крошечное нечто, едва ли напоминающее человека, и это нечто заерзало у него в руках, Саймон, наконец, понял, что это не просто игрушка, — это нечто особенное, важное, живое. И затем мать сказала ему:       — Хочешь дать ему имя?       Саймон с благоговением выдохнул. Тогда он впервые дал имя человеческому созданию. Взял на себя ответственность. В будущем это много раз причиняло ему боль, но и много раз делало его счастливым.       В первый год существования Томми о Саймоне забыли, но он не заметил этого, потому что увлекся ролью старшего брата. Она была утомительной: постоянно стоять над кроваткой, когда мать отлучается, повсюду носить малыша на руках, вытирать дерьмо, сидеть рядом, пока он не уснет, веселить его, если он плачет, поддерживать веселье, если смеется, терпеть капризы. За неимением других игр эта была не так уж плоха. К тому же, как и в любой семье, с появлением ребенка все изменилось. Мать бесконечно уставала. Отец был весел, и чем веселее он становился, тем больше пил. Или наоборот. Перемены воодушевляли Саймона.       Потом Томми подрос, и оказалось, что он был упрямым, избалованным и капризным куском человека. Он всюду ползал, портил вещи, всегда плакал, если ему что-то запрещали, и все в семье делалось для него. Для него была забота матери и любовь отца. Для него была ревность и злость Саймона, но ревность и злость отскакивали от маленького Томми, не причиняя ему вреда. Когда Саймон впервые поднял на него руку и Томми горько заплакал, он испытал такой ужас и стыд, что едва не расплакался сам. Мать надрала ему уши и лишила вечернего телевизора, и он никогда в жизни с большей силой не чувствовал, что заслужил наказания.       Но больше всего, больше любви, раздражения, нежности или злости Саймон чувствовал зависть. Томми был любимым. Отец часто гулял и разговаривал с ним, даже если все, что Томми мог ответить, сводилось к «па», «да» и «буа». Отец играл с ним на заднем дворе, позволяя Томми копошиться в крапиве, а затем громко насмехаясь над его слезами и утешая объятиями.       Оранжевый вечер. Тускнеющее голубое небо, бледное на горизонте, и птицы, летящие в высоте. Стрекот насекомых и облака мошкары, зависшие в воздухе. Музыка, доносящаяся из колонок, вынесенных на крыльцо. Наполовину допитая бутылка пива, криво торчащая из травы. Худые голые руки отца, покрытые веснушками. Мать, дремлющая в доме. И Саймон, только что закончивший домашнее задание, застывший возле сетчатой двери и наблюдающий, один.       Или: Саймон ест салат и вдруг обнаруживает в тарелке мертвого кузнечика. И стынет на месте. Томми хохочет над его ошеломленным выражением. Или: Томми спускает с него штаны, когда он стоит у рельсов и смотрит на соседа-старшеклассника, курящего на крыльце. Или: Томми разливает кетчуп по полу и притворяется мертвым, а затем хихикает, когда Саймон не перестает икать от испуга. Или…       Но были и другие воспоминания. Например: он и Томми сидят над домашней работой Томми и рисуют исторические карты цветными карандашами, то и дело стукаясь лбами. Например: Саймону четырнадцать, а Томми — девять, и они крадут отцовскую бутылку пива из холодильника, думая, что опьянеют. Томми ноет, что это гадость, но давится своей половиной. Потом громко рыгает, ошеломленно прикрывая рот рукой, и смотрит на Саймона большими глазами. Они хохочут. Или: Саймон держит Томми за руку, и они идут по железнодорожным путям. Все залито солнечным светом, и сам воздух кажется горячим и сухим. Пахнет сладкими цветами, целые дорожки клевера цветут вдоль блестящих рельсов. Жужжат шмели и мухи. На рельсы они не ложатся — металл слишком горячий, — но садятся на шпалы и стреляют из рогатки по бутылкам, собранным по дороге. Томми жалуется, что жарко, но уходить не хочет.       Или вот: Томми, изможденный, с сальными спутанными волосами и руками, покрытыми синяками, кричит, обвиняя его в том, что он трус и слабак. Потому что Томми никогда и пальцем не трогали, а Саймон сбежал, не в силах выдержать и пинка по заднице. Что было недалеко от правды: Саймон решился уйти после того, как отец дал ему затрещину. Саймону тогда было восемнадцать, он был одного роста с отцом и каждый день рубил и резал туши мертвых животных. В то время у Саймона было два варианта: он мечтал накопить достаточно денег и уехать, и он мечтал умереть. Невозможность первого вскрылась быстро и воняла, как тухлое мясо. Невозможность второго основывалась исключительно на его собственной трусости.       Или вот: Томми пачкает слезами и соплями его футболку, пока он пытается дать утешение множеством обещаний: что все наладится, что все будет хорошо, — обещаний, которые годами казались выполнимыми, но в конце концов оказались гнилыми, как и сам Саймон Райли.       И в конце концов ревность, каким бы ужасным чувством она ни была, осталась: Томми, мечтавший жить, умер, а Саймон, мечтавший умереть, остался жив.