о борьбе, в которой невозможно победить

      Все, наверное, думают, что ревность к смерти — не то чувство, которое следует испытывать к мертвому младшему брату. Все, наверное, думают, что в данном случае уместнее испытывать чувство вины. Но все знают о чувстве вины, не так ли? А кто-то скажет: почему бы ему испытывать чувство вины, если Вашингтон пришел и застрелил всех его родных в это опозоренное перед богом Рождество? А потом добавит: почему бы ему испытывать чувство вины, если Вернон был тем, кто сделал их человеческим мясом для развлечений Робы? Или, в конце концов, так: почему бы ему испытывать чувство вины, когда существует Мануэль Роба?       Это хорошие вопросы. (Не хуже, чем другие, прежде чем донесутся крики.) Они позволяют оторваться от точки зрения, скажем, духовной, от точки зрения жертвы, и взглянуть на всю картину чуть более отстраненно. В тот вечер умерли счастливые мужчина, женщина, их маленький ребенок и старая Мадонна, и они не имели никакого отношения к Саймону Райли, потому что уже тогда Саймон Райли был на пути к тому, чтобы стать настоящим воином, был призраком, если хотите.       Но лучше начать сначала. На второй неделе учебы в школе Саймон Райли получил кулаком в ухо… Нет, слишком рано.       Саймон Райли был ребенком, который в детстве, как и другие дети, из любопытства давил жуков и отрывал крылья мухам, потому что деконструкция — это способ познания. Ни к жукам, ни к мухам он не чувствовал жалости, хотя оторванное крыло бабочки ввергло его, трехлетнего, в экзистенциальный ужас, потому что бабочка была красивой.       Когда он немного подрос, посмотрел с отцом несколько фильмов ужасов, увидел свою кровь на стене и падающего плашмя на пол отца, он понял, что смерть — это грязно, громко и противоестественно. Убедился в этом, глядя на наркоманку в туалете. Много раз он представлял, как мать плакала бы над ним, как счищала бы с него кровь так же, как терла стену и пол их дома; представлял, как будет лежать в гробу, а потом его зароют в землю, где нет ничего живого, только темнота и тишина. Конечно, его воображение, насколько бы ярким оно ни было, не могло сравниться с реальностью, и в настоящем гробу в настоящей земле он увидел, что даже смерть была живая, и по ней ползали личинки. Труп был омерзителен, но к тому времени Саймон и сам был похож на труп и все, что не причиняло боль, принимал как утешение. В каком-то смысле личинки его успокоили. Он мог бы представить себя одной из них, живой, никак не способной умереть, но питающейся смертью. К тому времени смерть стала просто словом или далекой мечтой, в которую не веришь, но которую все равно представляешь себе время от времени.       В школу Саймон пошел в шесть лет. Через две недели он получил по уху от мальчика на пару месяцев старше, очевидного кандидата в отбросы общества в будущем. Оказалось, Саймон понравился девочке, которая нравилась этому малолетнему хулигану с самого детского сада, и хулиган решил избавиться от соперника. В том возрасте Саймон только и делал, что позволял своему отцу бить себя, но тот мальчик не был его отцом, поэтому Саймон набросился на него и бил свирепо и сильно, как маленький псих, так что его матери пришлось извиняться перед другой матерью.       Если бы не эта драка, Саймон, возможно, так никогда бы и не завел друзей.       Он нравился одноклассникам, поэтому некоторые соглашались менять обеды на комиксы. Комиксы, правда, все были разрозненными, и ни один выпуск никак не относился к предыдущему. Читать все равно было интересно. В то время всех очаровывали супергерои, и ясно почему: они крутые, сильные и одаренные, и они борются со злом и с самой смертью.       Вот например: Питер Паркер, он же Человек-паук, удивительный герой, оказался похоронен под бетонными плитами, а сверху напирает поток воды. Ситуация безвыходная. Он в отчаянии. Он страдает, потому что его тетя умирает. Он пытается — и сдается. Но потом, агонизируя, он поднимает эти плиты и выбирается из-под завала. Саймон был в восторге от этого комикса, как и его одноклассники. Но пока одноклассники говорили о том, что Человек-паук был невероятно крут, если сумел спастись, то Саймон думал, как это было здорово, что он чуть не погиб. А если бы погиб, то было бы гораздо лучше.       Какой это был бы момент. Человек-паук поднимает эти невыносимо тяжелые плиты, на мгновение ликует… и они обрушиваются вниз, ломая его тело. И вся его необыкновенная жизнь, весь его неповторимый гений, сияют ярче на фоне этой смерти. Вершина героизма.       Так что смерть стала романтической мечтой Саймона Райли. Казалось, только она могла дать смысл болезненному унижению, которое он терпел дома.       Потом он пошел в армию. Самая уродливая смерть предстала перед ним. Это не слон, перепачканный кровью. Это слон с кишками, костями, предсмертными хрипами и слезами, а также с грязью. Это слон, который не хочет умирать. Хуже, чем с наркоманкой в туалете. (Она действительно напугала его. Но в конце концов разве нельзя сказать, что это история о человеке, исполняющем мечту?) Он больше не плакал, но иногда, в особенно трудные минуты, посмеивался себе под нос. Плакать он больше не умел — разве что от смеха.       Его уродство сослуживцы принимали за достоинство характера. Он быстро поднимался по служебной лестнице, отчасти благодаря старанию, отчасти потому, что на должности офицера никто не задерживался долго — живым. Но Саймон старался, как старался бы любой супергерой. Покинув дом, он ощутил смятение, одиночество, непринадлежность — свободу. Он мог сделать себя нужным по-новому. Больше не было школы, где нужно было учиться, больше не было Томми, о котором нужно было заботиться, больше не было дома, который следовало терпеть, и кто-то мог бы подумать, что он решит, наконец, заняться самим собой. Но на самом деле он просто искал что-то, чему смог бы отдать себя. И оказался очень внушаем. Теперь это был Саймон Райли — солдат, верный короне, служебному долгу и товарищам.       И все же, когда он вернулся домой и столкнулся с гневом, обидой и слезами Томми, как ни странно, он чувствовал спокойствие и уместность. Он чувствовал себя дома, даже если дом был самым несчастливым местом на земле.       Так что, если взглянуть на ту картину еще раз: там был мужчина, которому Саймон однажды дал имя, за которого отвечал всем своим существом. Там была семья этого мужчины и ребенок, которому этот мужчина дал имя. Там была женщина, которая дала имя Саймону. Он созрел в плоти этой женщины и выбрался наружу, покрытый ее кровью, и она заботилась о нем вплоть до самого его существа. Единственный, кого там не было, — это человек, который сломал его.       Жаль, что к тому времени от существа Саймона Райли мало что осталось.