Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Мёртвый Бог! Тебе нужны рабы. Ты снова хочешь жертв, Чтобы выжить. (Thornsectide – Падший)

Майкл Кроуфорд не находил себе места. Как такое могло случиться? Еще месяц назад Холли играла с Дайаной в маджонг и смеялась над тем, как глупо выглядят телеведущие новостных каналов, когда рассказывают о выборах – а теперь ее нет! Похороны прошли, Майкл с дочерью присутствовали на них – но в полиции кто-то шепнул мужчине, что тела опознаны не были. Погибли все, кто работал в клинике! Странная инфекция, причем она поразила только «Маяк», а по городу не распространилась: успели быстро ликвидировать? Тогда почему вообще никто не выжил, включая начальство? Неужели босс Холли, доктор Викториано, не успел сбежать из клиники, спастись? Так уж заботился о других, пожертвовал собой? Чума поражала средневековые города, скашивала целые поселения, и ликвидировать ее можно было только изолировав, или при необходимости уничтожив всех, кто заражен. Неужели власти пошли на это? Или все затеял главный врач, начальство? Неудачный эксперимент? Но больница психиатрическая, она – не полигон для исследований, касающихся бактериологического, и в целом биологического оружия. Вопросы метались ранеными животными в голове Майкла. – Папа, почему мамы нет дома? Майкл рвал на себе волосы и плакал. Дайане было тринадцать, она далеко еще не взрослая, но уже столкнулась с тем, что не перенесут многие люди старше нее, и значительно старше. Девочка рыдала всего три дня, не переставая, но потом затихла, стала как обычно ходить в школу, учить уроки и гулять с подружками, а Майкл уже месяц не мог прийти в себя. Дочь оказалась его сильней. Возможно, у нее просто шок, но мужчина будто сердцем чувствовал, что сдался: чему он тогда может научить дочь? Полицейский участок в этот месяц стал чуть ли не вторым домом Кроуфорда. В первые дни телефон детективов разрывался от звонков, мужчина кричал и ругался: как могли такое допустить? Почему еще не пойман виновник происшествия? Заказ ли это? И главное, почему тела не были опознаны? «Почему вы ничего не делаете? Где результаты патологоанатомической экспертизы? От чего умерла моя жена?» Однажды Майклу просто сказали, что не могут ничего сделать, и ему нужно смириться, сходить в церковь или в бар: «Ваша жена мертва. Что толку от ваших звонков? Вы не воскресите ее, вы не пророк Илия и не Апостол Петр! Мы сделали все, что смогли, а если позвоните еще раз – мы расценим это как хулиганство». И все. А сколько он ждал, сколько общался с детективами – все было безрезультатно. Холли. Она не могла умереть. Никто не видел ее тела, значит, она может быть жива, только вот где она? Кроуфорд, после месяца моральных пыток, дабы не впасть в депрессию, решил провести собственное расследование и однажды отправился на территорию бывшей психиатрической клиники: нужно осмотреть место преступления. В том, что это было преступление, мужчина не сомневался. Инфекция не могла взяться из пустоты, ее кто-то создал, и намерения этого кого-то были самыми темными. Клинику перекрашивали: вначале она была окрашена в светлые тона, а теперь стала багроветь. Злая шутка. Майкл подошел к охранникам и заговорил с ними. Ему сказали, что клинику перекупили, и теперь у нее новый владелец. – А что со старым владельцем? – Вы не читаете газеты? Все погибли, не осталось никого: какая-то зараза, – ответил охранник. – Могу я пообщаться с новым хозяином больницы? – спросил Кроуфорд. – Моя жена работала в этой клинике, и я не верю, что она мертва. – Нет, не сможете: я сам не знаю, кто это, да и не в моих полномочиях давать такую информацию. Майкл бродил вокруг периметра клиники. Так, нужно вспомнить все, что он знает об этом месте и главном враче. Жена рассказывала, что «Маяк» окружен силовым полем, созданным главным врачом в содружестве с какими-то внушительного ума людьми, видимо, физиками. Холли часто приносила домой больше денег, чем ей полагается: поощрения. Атмосфера в клинике была не особенно светлой и праздничной, но в целом жену все устраивало. Главный врач был замкнутым и нелюдимым, ходил с работы домой, а из дома на работу, а что он делал в отпуске – тем особенно не делился. Странный человек. Так, надо бы вспомнить пару случаев, когда он общался с доктором Викториано. Однажды у Викториано был день рождения, на который его сотрудники решили закатить небольшую вечеринку: был ноябрь, ветер пронизывал до костей, и так хотелось провести этот вечер дома, но Хонеккер все равно решил устроить Рубену сюрприз и позвал всех, кто более-менее симпатизировал Викториано. «Сюрприз? Ты серьезно, Эрвин?» Эрвин отвечал Кроуфорду: «Он ненавидит тусовки и прочее, но я считаю, что его надо немного развлечь: трудоголики долго не живут». Боб подтвердил, и тоже решил поучаствовать, хотя сам далеко не всегда был расположен к вечеринкам. Эрвин и Рут купили в местном супермаркете огромный торт и решили подарить его в конце рабочего дня, остальные скинулись на вино, внушительного вида портсигар и дорогую зажигалку. Потом запланировали поход в оперу, естественно, заказав билеты заранее. В пятницу (удачное совпадение), часов в шесть все собрались возле кабинета Викториано, Майкл и Холли тогда были с ними (Холли посчитала, что мужу нужно развеяться); все были в праздничных колпачках. Рубен громко скрипнул стулом, видимо, собрался выходить. Распахнув дверь, он увидел своих подчиненных с тортом и чем-то, упакованном в подарочную бумагу. «С днем рождения, мистер Викториано!» – сказали все хором, и захлопали в ладоши (те, у кого не были заняты руки). Рубен стоял ошарашенный, потом поправил очки и потер уставшие глаза. «В смысле? Вы серьезно?» – спросил главный врач. «Да, мы серьезно, – сказал Хонеккер. – Посмотрите на подарки, а потом мы идем в оперу, надеюсь, вы не заняты этим вечером?» Викториано ухмыльнулся и цокнул языком, взял из протянутых рук подарки, развернул и медленно помотал головой, как бы говоря: «ну вы даете!» «Давайте тогда выпьем вина в моем кабинете, раз уж вы все тут собрались, – расщедрился Рубен. – Хонеккер, неси бокалы». «Тридцать восемь лет – отличный возраст, я считаю, – начал Эрвин. – Можно подвести итоги того, что уже сделано, а потом хлопнуть себя по лбу, поняв, что тебе скоро сорок! – широко улыбнулся мужчина. – Мы все знаем, что вы, мистер Викториано – большой ученый, и что бывает тяжело совмещать работу и науку. Мы так же знаем, что бываем нерасторопными и, что уж говорить, часто нам не достает энергии: психиатрическая больница – это крайне специфическое место: люди выгорают, и иногда им самим требуются специалисты. Но вы – это что-то с чем-то: несгибаемый человек, трудолюбие и ум которого освещают нам путь. От лица коллектива желаю вам больше отдыхать, вот честно: немного лени, безделья, слетать в Германию, но исключительно для того, чтобы посмотреть на горы в Цугшпитце или погулять в саду Майнау, а не чтобы общаться с местными психиатрами на научные темы: когда вокруг слишком много психиатров – невольно сам становишься подозрительным, – пошутил он. – За вас!» И все отпили из бокалов, включая Рубена. Юмор Хонеккера был известен на весь «Маяк», и шутки вышли вполне удачными. Он всегда считал, что психиатрам нужно быть чуть менее серьезными, иначе действительно впадешь в депрессию, пропуская через себя каждый день жалобы, боль и ужас. «Наш главный врач – то есть вы – действительно сильный человек, – стала говорить Холли. – Управлять психиатрической клиникой – тяжелое дело. Психиатров в народе считают странными людьми, чудаками, которые сами страдают психическими заболеваниями, но мы уверены, что ваша научная деятельность, ваш будущий проект покажет всему миру, что излечение самых страшных недугов возможно, и что психиатр – это нечто большее, чем сборник цитат из учебников, и вообще не вселенское зло. Вы сможете сдвинуть науку на новый уровень, помочь миллионам людей! Ваш метод заинтересовал многих, включая нас, он уникален в своем роде. До такого додумается далеко не каждый: пациенты благодарны вам, а также благодарны вам и мы за отличное руководство. Вы – хороший босс, думаю, скажу от лица всех присутствующих. Мы вас очень уважаем и ценим. И присоединюсь к Эрвину: пожалуйста, чаще отдыхайте: вы нам нужны. С праздником!» – закончила женщина, чокнувшись с Майклом, стоящим рядом. Все подняли бокалы вверх, а затем отпили вина. Эрвин пошел резать торт, остальные, кто пожелал, тоже стали говорить тосты. Все это время Рубен сидел на краешке своего собственного стола, улыбаясь и смотря на всех с хитрым прищуром. Его обычно холодные глаза наполнились огнем. Да, ему определенно нравились слова коллег. Майкл помнил, каким был Викториано, помнил черты его лица, но увы: знал он о главном враче немного. Рубен не любил говорить о себе, не было в нем и особенного нарциссизма, но что-то в его поведении выдавало очень непростого, таинственного человека. Он был неразговорчивым, не подпускал к себе близко, очень любил красный цвет в одежде, одевался всегда со вкусом, любил курить в кабинете и трясти с коллег отчеты. Был ли он хорошим боссом на самом деле, или Холли немного слукавила? Жена рассказывала Майклу, что у Рубена нет ни жены, ни детей, он ничем не связан, кроме работы и научной деятельности, в город выезжал редко (видимо, не терпел городского шума и суеты), не выносил праздности, глупости, был весьма прямолинейным и иногда жестким, знал несколько языков. Его внешний облик был весьма пугающим: огромный шрам на полголовы, ужасные следы ожогов на шее и руках; цепкая профессиональная хватка, умение находить выход из любой ситуации, и, пожалуй, все, да и то многие вещи были лишь предположениями. Они попробовали торт, Рубен с удовольствием съел свой кусок, затем взял в руки подарки, щелкнул зажигалкой прямо перед своим лицом. Маленький огонек вспыхнул и тут же погас. Портсигар, видимо, ему тоже пришелся по душе, раз Викториано осторожно положил его на видное место на своем рабочем столе. «Опера, говорите? А какая?» – спросил Викториано у коллег. «Травиата, мистер Викториано», – сказала Рут. «Это замечательно, а во сколько начало?» «В восемь, мы как раз успеем!» – ответила Рут. Дальше разговоры пошли о разном: о семье, последних новостях города; одна женщина жаловалась, что ее взрослые дети по уши в учебных долгах (тоже учатся в кримсонской медицинской академии, но на стоматологов), дочь из-за этого впала в депрессию, а Рубен на это отвечал что-то вроде «неправильно мотивируете» и «вы же психиатр, пропишите дочери что-нибудь». «Вы же были отличником? – поинтересовалась она у Рубена. – Что мотивировало вас?» На это Викториано сказал, что его мотивировала сама жизнь. Мало. Мало данных. Так, надо собраться и кое-что понять. Когда он в последний раз видел жену, что она говорила, как себя вела? Она была беспокойной, причем ощутимо, но ничего не рассказывала, ничем не делилась. Будто… знала? Или предчувствовала какую-то беду. Никто не может предсказать, когда умрет: Кроуфорд не верил в экстрасенсорику, но все-таки что-то в поведении Холли было подозрительным. А Викториано? Холли рассказывала мужу, что Рубен узнал что-то важное для него (видимо, получил не то, что ожидал), потом бушевал от ярости несколько дней, затем вызывал десятерых своих коллег (включая жену Майкла) на ковер – устраивал мозговой штурм: ему отказали в предоставлении гранта и он требовал у всех свежих идей насчет того, откуда ему взять деньги на проект. А потом, спустя какое-то время, он внезапно успокоился, стал шелковым и щедрым. Что это значит? Ему кто-то выделил деньги? И так все потерять! Нет, в голове не укладывается! Он погиб, когда был в прекрасном расположении духа, когда, похоже, в жизни все начало налаживаться. Странные совпадения случаются, но это совпадение выглядит уж чересчур странно. Они выпили еще вина, доели торт и направились в оперный театр Кримсон-сити. Всего осталось пять человек, не включая именинника: Холли, Эрвин, Майкл, Рут и Боб. Рут везла их на своей машине. В театре было людно. Они сидели на одном ряду, а сидение Майкла было прямо рядом с местом Викториано. Майкл периодически видел, как Рубен прикрывает глаза от удовольствия: видимо, очень любит оперу. «Травиата» в итоге понравилась всем, хотя, скажем, Боб не был любителем высокого искусства; он любил смотреть старые американские комедии. Но что дает этот факт о любви к опере? Кажется, ровным счетом ничего. Нужно вспомнить еще какой-то случай… Кроуфорд уже обошел клинику кругом и решил дать еще один круг. Хотя… Может быть, дойти до дома Викториано? Неужели его тоже узурпировали новые жильцы? Майкл сел в машину и направился к дому Рубена: он знал, где живет психиатр. Дорога не заняла много времени, и вот он – этот коттедж. Кажется, в доме пусто. Мужчина постучался и пару раз нажал кнопку звонка. Ответа не было. Внимание вдруг привлек почтовый ящик: может быть, там что-то есть интересное? Майкл засунул руку вовнутрь, и с радостным волнением достал письмо. Может, это зацепка? Он разорвал конверт и развернул лист, исписанный крупным размашистым почерком. И вот что он прочел: «Дорогие новые хозяева дома! Хочу сообщить вам, что в ночь на двадцатое мая две тысячи четырнадцатого года в расположенной неподалеку психиатрической больнице “Маяк” случилось странное происшествие: если вы читаете “Кримсон-пост”, то вы знаете, о чем я говорю: не выжил никто. Хозяин этого дома был главным врачом “Маяка” и моим большим другом. Очень прошу вас прислать на мой адрес несколько предметов, которые вы найдете в доме. Во-первых, студенческий альбом с фотографиями выпускников (мы учились в одном университете на одном факультете). Во-вторых, картину Веласкеса “Триумф Вакха”, которую я подарил мистеру Викториано в шутку. В-третьих, книгу ‘”Антология нейрофизиологических открытий XX века”: больно ценная. В-четвертых, огромный кружевной платок с инициалами “Л. В.”, который был невероятно дорог моему другу. И, наконец, памятные сувениры: плачущий ангел и бюст Гаэтена Гасьяна де Клерамбо (мужчина в пенсне и с усами, стоит на бывшем рабочем столе Рубена). Буду вам очень благодарен: я скорблю по своему другу, и единственное, что мне осталось – хранить память о нем. С уважением к вам, Грегори Марш. Улица Линкольна, 148, северный пригород Кримсон-сити. Если возникнут вопросы – позвоните на номер 1-875-148-2094. P.S.: очень прошу вас сохранить библиотеку Рубена в целости и пожертвовать в новый университет города на психологический факультет: в библиотеке есть огромное количество уникальных книг, которые обязательно найдут своих хозяев среди умных и талантливых студентов, каким был мой друг». Майкл прочитал письмо и немного потряс головой: значит, у Викториано был лучший друг. Он хорошо знал главного врача и уже сдался, смирился со своей потерей. Может быть, им есть о чем поговорить? Раз они с Викториано учились на одном факультете – значит, этот Марш тоже психиатр? Вполне возможно. Нужно набрать этот номер и поговорить с автором письма. Кроуфорд достал мобильник и набрал указанный в письме номер. Был вечер, поэтому, скорее всего, Грегори уже дома. – Алло? – произнес Марш спустя несколько секунд гудков. – Здравствуйте, вы – мистер Марш? – уточнил Майкл. – Да, это я, а вы случайно не новый хозяин дома Рубена Викториано? – Да! То есть… Не совсем. Я – муж коллеги мистера Викториано Холли Кроуфорд, меня зовут Майкл. – А-а-а-а, Холли Кроуфорд! Да, Рубен рассказывал мне о вашей жене. Я так понимаю, это вы купили дом? – Нет, мистер Марш, я… Как бы вам объяснить… В общем, я думаю, что и ваш друг, и моя жена живы, но находятся где-то в плену. Я не знаю, кто все это затеял, но я вижу много несостыковок в этом деле… – Вы – полицейский? – Нет, я нотариус. В полицию я звонил множество раз – но они не хотят ничего делать, и от безысходности я решил начать расследование сам. Я не верю, что моя жена мертва. У нас маленькая дочка. Я хочу встретиться с вами и поговорить. Можем устроить? – спросил Кроуфорд. Марш немного помялся, но сказал: – Да, это возможно. Приезжайте… Так, подождите, откуда у вас мой номер телефона? – с подозрением добавил психиатр. – Не сочтите за дерзость, но мое «расследование» привело к дому вашего друга, и я… нашел ваше письмо в его почтовом ящике. Вы можете сразу же послать меня к черту, если не терпите, как и большинство людей, когда читают ваши письма, но я вас очень прошу мне помочь! Моя дочь сходит с ума, и я вместе с ней! – голос Майкла предательски дрогнул. – Хорошо-хорошо, мистер Кроуфорд! Давайте встретимся на выходных, скажем, в субботу, в ресторане «Закат», часов в пять вечера, вам удобно? – дружелюбно предложил Грегори. – Вы знаете, где находится этот ресторан? – Я знаю, мистер Марш. Спасибо! – Ну, тогда до встречи! Так, до субботы еще два дня. Но дело продвинулось! Майкл положил письмо обратно в ящик, сел в машину и поехал домой. Дома Дайана встретила его с растрепанными волосами и в пижаме: собиралась спать? – Папа, где ты был? – Дайана, послушай меня внимательно. – Майкл взял дочку за руку, провел в гостиную и посадил рядом с собой на диван. – Я почти уверен, что наша мама жива. Я ездил к больнице «Маяк», и там… нашел человека, который хорошо знает маминого начальника, и мне показалось, что он может нам помочь. Мы встретимся с ним в субботу… – Но папа! Мамы не… – Дайана, мама жива, и я сделаю все, чтобы найти ее. Мы снова будем вместе, как раньше, понимаешь?! – воскликнул со слезами в голосе Майкл. – Папа, ты сошел с ума, – выразительно добавила дочь. – Полицейские нам не помогли, а что ты можешь сделать? Ты не полицейский. Мне сегодня приснилось, что я – птенчик, который упал из гнезда, а вокруг меня летает птичка. Это мама. Я знаю, она умерла. Майкл обнял дочку и решил ждать субботы. Два дня пролетели быстро, Майкл оставил Дайану дома и поехал к пяти часам в условленное место. В ресторане он огляделся, прошелся между столиков, и, наконец, увидел одиноко сидящего лысоватого и полноватого мужчину.  – Добрый вечер! Вы – мистер Марш? – А вы – мистер Кроуфорд? Да, все верно, присаживайтесь! Закажете что-нибудь себе? – сказал Грегори. – Нет, я не голоден… – Тогда выкладывайте! Чем я могу помочь? – улыбнулся Марш, отправив в рот полную ложку греческого салата. – Вы были другом мистера Викториано, клинициста из «Маяка». – Марш кивнул. – Моя жена работала там, я вам говорил. Вы верите, что они погибли? Что вся больница разом заразилась смертельной болезнью? Я думаю, что они пропали или куда-то уехали. Да, это странно, – поправился Майкл, смотря на то, как лицо Марша приняло удивленное выражение, – Но откуда взяться этой заразе? Клиника всегда была чистой, а жена рассказывала мне, что Викториано не позволил бы нарушить порядок в своей обители ничему на свете. Может быть, это вообще заказ или какая-нибудь локальная диверсия? У Викториано были враги? Он имел дело с полицией или международные связи? – Постойте-постойте, слишком много вопросов, – хихикнул Марш. – Насчет врагов не знаю, но международных связей у него было порядочно, особенно с Германией. Не знаю, есть ли им дело до его смерти, но я не думаю, что в этом виноваты иностранные агенты. На самом деле я тоже не верю во всю эту историю. – В то, что все погибли? – Да, именно. Все было слишком спокойно, Рубен позвонил мне радостный и сказал, что нашел деньги (правда, не уточнил, где именно), а потом я его не слышал несколько дней. В день его смерти (предполагаемой смерти) я не предчувствовал ничего ужасного, все было как обычно: я пошел на работу… – Вы – тоже психиатр? – Да, я – психиатр, мы с Рубеном были лучшими студентами курса, – прихвастнул Грегори. – Так вот, я пошел на работу. Был обычный день, ничто не предвещало беды, я поработал, вернулся домой к жене, а на следующее утро я прочел в газете «Кримсон-пост» статью, она была на первой полосе: «Неизвестная инфекция поразила психиатрическую клинику “Маяк”, шестьдесят жертв среди персонала, все пациенты погибли». Там был некролог, посвященный Рубену как почетному гражданину Кримсона и ученому… Отличная новость с утра! – лицо Грегори стало кислым. – Кэрри, моя жена, тоже была в шоке… Так вы говорите, что не верите в смерть Холли? – Не верю. Вы как психиатр должны понять мое положение: я чуть не скатился в депрессию из-за того, что Холли больше не вернется домой, моя дочка… – Да, я вас очень понимаю и сочувствую вам! Что вы хотите предпринять? Вы общались с детективами? – Общался, но без толку: не хотят делать вообще ничего, а мой последний звонок вообще расценили как хулиганство! – Кроуфорд отвлекся и заказал у официантки капучино, и теперь рассказывал снова. – Я ходил на допросы, мне задавали дежурные вопросы вроде «где вы в последний раз видели свою жену, и как она себя вела?» или вообще спрашивали, здоров ли я психически, предлагали обратиться к мозгоправам! Кроуфорд осекся, жалея о том, что сказал, ведь он мог оскорбить Марша, но тот улыбнулся и знаком показал, что не обижен и слушает. – То есть к психологам или кому-то еще, кто занимается психологическими проблемами, а еще говорили сходить в церковь или бар и смириться с гибелью Холли! А я не могу, я чуть сам не ушел на тот свет! И я уверен, что не я один: у всех докторов были друзья или родственники, что уж говорить о пациентах. Это скандал, и я не думаю, что я один хочу вернуть свою жену. Вот, что я предлагаю: нужно кинуть клич, собрать всех, кто неравнодушен, и попробовать провести собственное расследование. Что могу я один? А если мы – те, кто не смирился, – объединимся, мы сможем найти хоть что-то! Я не знаю, где моя жена, и жива ли она, но Холли не могла погибнуть вот так! Марш слушал и чесал бороду. – Пожалуй, я поучаствую: я тоже не могу поверить, что Рубен погиб на творческом пике. Если бы вы знали, как он хотел реализовать свое изобретение, и как он разозлился, когда в НИИ ему отказали! Это была катастрофа для него! Я приезжал тогда в клинику, мы с ним вспоминали университетские годы, потом я прогулялся по территории и поговорил с его пациентом – Уизерс, кажется, забавный такой альбинос. Я тогда пожурил Рубена, мол, он чересчур властен и строг, и что к пациентам нужно относиться немного добрее и мягче: парень его побаивался, мягко говоря. А теперь его родители наверняка опечалены. Быть может, и их привлечь?.. Да, вы не в курсе, что случилось с «Маяком» после всего? Его разрушили? – Перекупили. – Кто? – Не знаю, охранник не сообщил... Побаивался, говорите? А почему? Каким он был? – спросил Кроуфорд. – Рубен не любил ввязываться в авантюры, ему тяжело было поддерживать эмоциональную связь с людьми. В университете был любимчиком, но девушки его обходили стороной: больно грозен. Да, характер не сахар, вдобавок скрытный, и даже для меня его душа была загадкой. Он говорил мне, что очень любил свою старшую сестру, и она любила его, а их родители были неприятными людьми. Он пострадал в пожаре, отец запирал его в подвале потому, что стеснялся сына, и Рубен, должно быть, стал отвергать мир… Да, в нем это определенно было. Марш доел салат и выпил вина, Кроуфорд – свой кофе. «Ах вот что изуродовало Викториано: пожар. Да, это вполне реалистично. Но то, что он вообще практически ничем не делился даже с лучшим другом… Это странно». – А он рассказывал вам что-нибудь перед его предполагаемой смертью? – пожелал узнать Майкл. – Он позвонил мне в невероятном воодушевлении и рассказал, что достал деньги на проект. Я поздравил его, был несказанно рад! Но как только я спросил, где именно он взял средства, Рубен ответил, что это тайна. Мне показалось это подозрительным, – отметил собеседник. – Может быть, вся эта ситуация с «Маяком» связана с этой новостью? Но, опять же, как именно? – Не знаю, мистер Кроуфорд, не знаю… – Психиатр положил подбородок на руки, сплетенные в замок. Они посидели еще несколько минут в полном молчании. Через открытое окно ресторана прорывался теплый летний вечер; «Закат» находился на набережной и продувался всеми ветрами, поэтому не было особенно жарко. – Мистер Марш, скажите, а как можно достать список контактов всех, кто может нам помочь? Все телефонные книги были у Викториано; Холли тоже имела кучу контактов – там были почти все ее коллеги, но свой мобильный телефон она забрала с собой в тот самый злополучный день. Ведь ничего не предвещало!.. – Успокойтесь, постарайтесь успокоиться, мистер Кроуфорд: нам сейчас нужно мыслить трезво, – попытался урезонить Майкла психиатр. – Давайте так: может быть, я попробую поискать пофамильно в справочниках контакты родственников как можно большего числа бывших пациентов? А! Более того, я знаю одну женщину, которая лечилась у Рубена; она – наша с ним общая знакомая. Поговорите и вы с подругами Холли. Будем искать, будем искать… а что нам остается?.. Мужчины пожали друг другу руки, Марш записал отдельно в своем мобильнике телефон Кроуфорда, который два дня назад высвечивался у него на экране, но был еще незнакомым, они расплатились по счету и вышли из ресторана. Легкий бриз трепал уж очень отросшие за этот месяц депрессии каштановые волосы Майкла, а вечернее красное солнце превращало зрачки его карих с прозеленью глаз в маленькие бусинки. Появилась надежда. – Красиво, правда? Жаль, пахнет не как на море… Вы были на море? – поинтересовался Грегори у Майкла. – Я был во Флориде с Холли и Дайаной. Дайана – наша с Холли дочка, ей тринадцать. Любит математику и головоломки. Пытливая. Я бы отдал ее в полицейскую академию, как закончит школу, – мечтательно протянул нотариус. – Берегите дочь, мистер Кроуфорд… а можно Майкл? – Майкл ответил, что можно. – Майкл, берегите дочку: возможно, именно она наведет вас на какую-нибудь интересную деталь. Дорога до дома далась нотариусу гораздо легче, чем путь в «Закат»: у мужчины появилась слабая надежда на то, чтобы выйти на след жены. Словно тяжкий груз ушел из груди, стало легче дышать. Главное – начать что-то делать. Даже если и не удастся (Майкл пытался гнать эту мысль, но она сверлила ему череп изнутри) – все равно это лучше, чем тратить время впустую: из дома в контору, из конторы домой… Они любили играть с Дайаной в настольный теннис и бадминтон, особенно летом; ракетки и теннисный стол находились в гараже. Дом их был небольшим, с треугольной мансардой, где жила девочка, мини-камином и уютной гостиной с креслами-мешками и большим кожаным диваном с ворохом цветных плюшевых подушек. – Дайана, я дома! – произнес Кроуфорд, скидывая кроссовки. – Папа! – дочь бросилась навстречу и обняла отца. – Ты поговорил с этим человеком? Что он сказал? Он поможет? – Слишком много вопросов, – шутливо ответил нотариус. – Но я думаю, что это был полезный разговор. Что я тебе всегда говорю? – Ниль дэспэрандум!* – продекламировала Дайана. – Да, не отчаиваться. Пойдем играть в бадминтон! Они с дочерью добрались до захламленного гаража, достали ракетки и ушли на задний двор играть. Очень давно они так не отдыхали душой. Каникулы у Дайаны уже шли полным ходом, лето затеплило черепицу на крышах, и теперь по ним тек солнечный сок; жирные черные жуки путались в высокой траве и деловито гудели над головами, мохнатые шмели собирали нектар, круглые и пузатые фонарики гирлянд, прикрепленных к фронтонам некоторых домов их южного района, покачивались на проводах стеклянными ребяческими шалостями, как цветными стеклышками-лупами, создавая ощущение большого семейного праздника с шарлоткой и мороженым. Местные мальчишки катались на велосипедах с бутылками колы в багажниках, то и дело дурашливо тренькая звоночками, вертя руль в разные стороны от недостатка координации и мастерства, соседка выгуливала своего сеттера, помаргивали шашечками одинокие такси. Дайана была живой, впервые за весь этот месяц: ее смиренное спокойствие в последние недели было скорее тупой подавленностью, ощущением пепла на одежде, угасшим скаутским костерком. Ее джинсовый комбинезон с заклепками, длинные каштановые волосы, собранные в два хвоста резинками с мотыльками, и домашние шлепанцы прыгали вместе с ней, когда девочка отбивала удары. На следующий день Кроуфорду позвонил Марш. – Майкл, добрый день! Это Марш, мы с вами вчера беседовали. Я вчера, как только прибыл домой из ресторана, стал звонить этой женщине, которая лечилась у Рубена и была также моей знакомой, ее зовут Мариэтта. Мариэтта, по счастливой случайности, знает родственников еще нескольких бывших пациентов «Маяка»: они живут в одном районе, в западном, недалеко от самой клиники. Я дам вам ее номер, пообщайтесь с ней! Как ваше самочувствие? – Спасибо большое, Грегори, мне стало гораздо лучше, и дочка понемногу придет в себя. Но тут скорее нужно беспокоиться обо мне, это я сплоховал: у нее энергии выше крыши, а я чуть не опустился. Но я думаю, что все наладится, – ответил нотариус. Они обменялись еще парочкой слов, Грегори продиктовал номер, и Майкл решил позвонить сегодня же. Кроуфорды пообедали, Дайана ушла на задний двор и расположилась в гамаке с мобильником и книгой (что ей было нужнее – девочка не определила), а Майкл распахнул окно, сел возле него, и набрал номер Мариэтты. Женщина долго не отвечала. Тогда Майкл решил записать сообщение на автоответчик. – Привет, это Мариэтта всенебесная, оставьте свое послание! – произнес приятный и мелодичный женский голос. – Здравствуйте, меня зовут Майкл Кроуфорд, я – знакомый Грегори Марша. Грегори говорил мне, что вы знаете доктора Викториано и лечились у него. Моя жена работала в его клинике. Если вы читаете газеты, вы наверняка слышали об инфекции, поразившей «Маяк», и о том, что в живых никого не осталось. Но я уверен, что моя жена жива, а Грегори уверен, что мистер Викториано тоже жив, он – его друг. Мы хотим организовать своего рода тайное общество, если вас не напугает эта фраза: мы должны найти своих близких, в произошедшем много несостыковок. Я не из полиции, я нотариус, и не хотел бы, чтобы вы обращались в участок: они все равно не помогут нам. Пожалуйста, перезвоните мне! Сообщение вышло длинным, но зато толковым: ничего лишнего. Но насчет «тайного общества» он, конечно, переборщил. Не отпугнет ли? Поздно вечером, уже за полночь, Майкл лег в кровать, но не мог заснуть и беспокойно ворочался с боку на бок. Кровать из уютного пристанища для уставшего теперь превратилась в тяжелую королевскую ложу в опочивальне: одеяло было завалено беспокойными мыслями, подушка была ими заполнена и забита доверху, как перьями, они путались и переплетались. «Май, дай мне эту вазу, ее давно пора выкинуть!» «Дайана, не лезь в окно, кто тебя этому научил? Для чего дверь?» «Звонила Элис, просила помочь ей с телевизионной антенной, а еще ее Брэд (назвала в честь любимого актера, вот дура) все порывается помочиться на наши ворота, чертова собака!» «Викториано сегодня опять устроил всем разнос: вечно недовольный. Сплетничали с Рут на перерыве в ее кабинете. Мне показалось, что наша Татьяна положила на него глаз: ты бы видел, как она на него смотрела! А с виду и не скажешь, скромная девочка. Как я заметила ее взгляд – тут же потупила глазки! Тут явно что-то не так». «Милый, я согласилась участвовать в проекте Викториано. Я не знаю, где он все это организует… Помнишь я говорила, что он хочет изобрести какую-то машину, объединить сознания людей в общий мир? По-моему, довольно интересно… Интересно… Интересно…» *Nil desperandum – не отчаиваться (лат.) Гораций, «Оды».