Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Когда-нибудь Я расплету клубок, и между двух зелёных холмов

я увижу следы

(Ночные снайперы – Алмазный британец).

Рубен проснулся утром со стойкой потребностью: им с Лесли нужна маскировка. Так стрелки не заметят их в вездесущей толпе Кримсона. Он понимал, что мог справиться с любой угрозой, если предварительно ее чуял, но предосторожности, как говорится, не помешают. Ему снился какой-то странный сон про аниматоров с чересчур длинными ногами в парке, где плясали фонари-франты, и казалось, что этот сон подсунули ему, а не само его сознание породило причудливую сценку. Он начал понимать, что даже из-за недолгого пребывания в мирах STEM ему мог достаться чей-то дурацкий сон, Левандовского, например. Или Филипс. Первопроходцы создали каркас мира, в котором сейчас могли находиться адепты секты Теодора. Нравится ли им там? Или их уже убили твари, которых создавали те же пациенты? Монстр Бауэрмана Серпинский покорил Рубена, он хотел бы самолично убедиться в его существовании, но так и не увидел фантом. Он не смог его уничтожить: больно впечатляющ. Пациенты, как бы то ни было, сами справлялись с монстрами, что создали, а это любопытный факт для экспериментов. Впрочем, они – то есть эксперименты – уже кончились, и, возможно, никогда не начнутся снова. Но Викториано упорно лелеял в себе надежду повторить заселение новой машины с мозгом Уизерса посередке. Или было бы неплохо вернуть себе старую машину. Только как это сделать? Он придумает. Да, он же изобретательный человек и не оставит мечты. Вот она уже сбылась – и коварные и грязные руки Теодора вдруг исхитрились уволочь STEM в берлогу… Да, от Теодора лучше избавиться. Хорошо если у Уоллеса будет оружие – можно повернуть его ствол в сторону владельца. С такими мыслями бывший изобретатель поднялся с постели и спросони уставился на спящего неподалеку альбиноса. Какая маскировка сойдет за надежную? Нарядить его в девочку? Рубен неслышно хохотнул. А что, это мысль. Их было слишком легко узнать, но самому мужчине достаточно было надеть закрытую одежду и капюшон, чтобы не было видно последствий ужасного пожара в восьмидесятые годы, а вот альбинос оставался крайне заметным в любой одежде, ведь его кожа была цвета первого снега. Купить ему платьице, что ли? Рубен хохотнул снова. Да, и парик, и много теплых кофт. Пусть будет длинноволосой брюнеткой – его падчерицей или дочерью. Когда психиатр еще учился в школе, пока его не закрыли на домашнее обучение из-за травм кожи, в классе была такая приметная девочка по имени Оливия, она всегда была причесана по высшему разряду и носила плотные колготки даже в мае из-за приметных волос на ногах, которые было видно только на спортивных занятиях. А еще у нее в волосах был большой розовый бант. Пусть Уизерса зовут Оливия, почему нет? Как парень отнесется к такому фокусу с переодеванием, мужчину не интересовало. В первую очередь должна быть безопасность. А как же назваться самому? Герхардт? Диркшнайдер? Нет, слишком громоздко. Касторп? Нет, это из книги. Грос? Слишком коротко и ему не идет. Хотелось чего-то немецкого, но легкого, не труднопроизносимого. Почему бы не Гласс? Хорошая фамилия, звучная. «Доктор Гласс». «Доктор Гласс, пройдите в операционную». «Доктор Гласс, вас ожидает пациент». Викториано хохотнул в третий раз. Хирургом он становиться не собирался – все равно в хирургии ничего не смыслил. Остаться, стало быть, психиатром? А что же делать?.. А делать нечего: Рубен был мастером своего дела и не оставил бы попытку устроиться по специальности. Уизерс всхрапнул. Внизу, на кухне, которая была прямо под этой гостевой комнатой, уже звенела ложка в кружке – размешивался сахар в кофе у Грегори. Была суббота, без пяти десять утра. А Уизерс-то соня: небось, десятый сон досматривает… Рубена передернуло от собственного сна: он снова его вспомнил. Такая особая причудливость бывает только в сновидениях шизофреников.          – Просыпаемся, соня, – тормошил альбиноса психиатр. – Марши уже завтракают. – А-а-а-а-а! – зевнул проснувшийся Лесли. Он точно не был ранней пташкой, в отличии от Рубена. Последний не стал дожидаться, пока альбинос встанет, переоделся и ушел на кухню. – Доброе утро! – провозгласил он, словно прочел строку стихотворения со сцены. Грегори сначала удивленно уставился на него, а потом кивнул, поедая яичницу: рот был занят. Кэрри сказала «привет» и отпила из своего стакана. – У меня появилась идея, – продолжал бывший ученый, – давайте съездим в город и купим Уизерсу платье, колготки и парик. Я решил поменять ему пол и имя, а себе… ну, разумеется, только имя. – Ну, тогда надо и паспорт снова делать, а у тебя он новенький, куда тебе второй? – спросил удивленно Грегори. – Да, я сделаю второй паспорт, где назовусь Глассом. Уизерс будет моей дочерью Оливией. Кэрри смотрела на него странно, как на сумасброда. Грегори, похоже, тоже не понимал, зачем весь этот маскарад. – Нам нужно быть неприметными, незаметными, – уточнил Рубен. – Но мы предательски выделяемся из толпы, причем сразу оба. Подстрелить нас – как плюнуть. Если, конечно, я не почувствую опасности и не предприму свои псионические меры… Мне нужна кофта с капюшоном, ему – все эти принадлежности. Иначе мы можем погибнуть: я не проверял свой дар столько раз, сколько требует корректный эксперимент. Я все еще недостаточно уверен в себе.  – Ну, раз так… – протянул Грегори. – Раз так – то давайте купим и сделаем из паренька девчонку. Правда, понравится ли ему это? – Что понравится? Лесли вошел на кухню и сонно оглядел хозяев. – Уизерс, мне придется для тебя повторить, потому что ты тоже участвуешь. Мы купим тебе парик и платье с колготками и замаскируем тебя под девушку. Мне достаточно закрытой одежды, ты же выделяешься как маяк в море. Подстрелить тебя – плевое дело. А мне потом что делать? Я несу за тебя ответственность. Ты понял или нет? Лесли тупо стоял и смотрел в пол. – П-платье? – наконец исторг он вопросительно. – Ну хорошо, лишь бы не убили. А как же ваши способности? – Я не уверен в них достаточно, чтобы не предпринять других защитных мер, – пояснил Викториано. – Ты будешь зваться Оливией, у тебя паспорта не спросят: ты выглядишь как подросток, я сделаю его только себе, а твой буду держать у себя. Меня же называй «доктор Гласс». Это наша новая фамилия. Понял или нет? – Понял, – пробормотал Уизерс и сел за стол, где уже дымилась яичница для него. До альбиноса сначала не дошло, почему фамилия общая, а потом он вспомнил об опекунстве (которое, кстати, тоже надо было оформить). В общем, дел было невпроворот. Только компания начала собираться в дорогу – прозвенел звонок в коридоре. Грегори подошел и спросил, кто это. Вернулся он растерянным. – Приехала Мариэтта, – только и сказал он, вздохнув. Он совсем не хотел, чтобы женщина увидела их общего знакомого, которого они искали несколько месяцев. – Мы не договаривались… Она нагрянула просто так. Я не могу ее не впустить: будет параноить. – Мариэтта? Мариэтта Эджком? Вот это нынче новости! – покачал головой Рубен. Он помнил женщину, которую когда-то лечил. Она даже дарила ему свои рисунки пастелью и графику. В дверь влетела по своему обычаю чудаковато одетая леди в крокодиловых сапожках, шубке и шапке с помпоном. Колготки ее были зелеными, шубка – серой, а сапоги – ярко-рыжими. – Грегори, прости что я не вовре… – Она запнулась. – О, у тебя гости? Здравствуйте-здравствуйте! И как же вас зовут? – Герр Гласс и его дочь Оливия, – вдруг брякнула Кэрри. Мариэтта посмотрела на нее как на идиотку. – Ну я же вижу, что ты врешь, Кэрри! – усмехнулась эксцентричная художница. – Я уже догадалась о том, кто такой этот приятный мужчина с ожогами. Я помню внешность Рубена Викториано! Так значит, вы нашлись? – Я нашелся, – невозмутимо ответил Викториано. – Рад тебя видеть после стольких лет. Все еще хорошо на кветиапине спишь? – Да, разумеется, – широко улыбнулась она. – А этот паренек кто такой будет? – Это Лесли, он был моим пациентом, как и ты, – представил альбиноса Рубен. – Где же вы были, мистер Викториано? – Рассказывать долго, но я работал на опасную организацию, сейчас я сбежал, и они охотятся за мной. Мы как раз собирались ехать за маскировкой. – Ого! – глаза Мариэтты напоминали блюдца. – Вражеские шпионы? Такие, с бластерами, пиу-пиу! Что ж, необходимо замаскироваться так, чтобы они не пронюхали, кто вы такие! Получается, я не вовремя… Так и знала! – досадливо произнесла она. – Поехали с нами, – предложил Грегори. Мариэтта согласилась, но ехать пришлось на обеих машинах: такая компания просто не помещалась в машину Кэрри. Последняя взяла с собой Лесли, а Рубен с Мариэттой ехали в машине Грегори: им было что обсудить. –…и тогда Теодор отобрал мою машину, а я сбежал, – закончил свою историю Рубен. Мариэтта охала и ахала, пока он рассказывал, а в конце только покачала головой: – Целый блокбастер! Мне б так жить! – Ты бы не выдержала и разразилась психозом, – возразил Викториано. – Тебе бы жить у моря, собирать ракушки и подкармливать кошек. – У меня их шесть! – хихикнула художница. – Дэйзи, Мэри, Риччи, Донна, Сэнди и Фрида! – Это я помню. Я помню каждую твою кошку, – ответил Викториано, смеясь. – Феноменальная память! – восхитилась Мариэтта. Они доехали до торгового центра и вышли все вместе, направившись к его входу. Опасности Рубен не чувствовал, поэтому никто не нервничал. Он вкратце описал Мариэтте свой дар (та чуть не села на лавку от такой информации) и сказал, что если почувствует тревогу – нужно локализовать опасность и нейтрализовать ее при помощи разума и легкого движения руки. Компания двинулась к магазину молодежной одежды, точнее, одному из них. Надолго задерживаться никто не собирался, поскольку Рубен предупредил всех о возможной опасности. Перед ними висели платья всех расцветок и размеров. – Мариэтта, ты у нас по части стиля лучше, чем я, – сказала Кэрри. – Выбирай платье для Лесли.  Художница тотчас стала перебирать платья. Она поглядывала временами на альбиноса, чтобы понять его размер. Наконец она выудила нечто цвета хаки, с небольшими оборками и воротничком. Прикинула на паренька – тот стоял, смущаясь. – Синий… ему нужен синий… – повторяла она, и наконец выудила из ряда темно-синее платье с треугольным воротничком и белой каймой. – Иди примерь! Лесли понуро отправился мерить платье под удивленные взгляды продавщиц. Вся эта затея ему не особенно нравилась, но что не сделаешь ради безопасности. Тем более, что доктор Гласс так говорит. Платье пришлось впору, и компания его купила на деньги Мариэтты (она самолично пожертвовала на покупку: Лесли ей очень понравился, и художница то и дело щипала его за белесую щеку). В этом же магазине купили белые женские колготки. – А к платью – обуви! – проговорила Мариэтта, словно лозунг. В ее характере было желание придать любому событию непререкаемой важности, а себе в нем – найти особенное место. Они направились в первый попавшийся обувной магазин и купили Лесли удобные темно-синие ботинки («Сейчас так модно», – пояснила художница). Насчет летней обуви еще не думали: было только начало апреля. Больничные ботинки Лесли уже износились, поскольку были старыми: Корнер откопал их чуть ли не на свалке, чтобы сэкономить. Теперь предстояло идти в магазин париков. Мариэтта спросила, какого цвета нужны волосы, а Рубен ответил, что лучше неприметного, темно-каштанового. Она опросила продавщицу, и та без вопросов, но со странным выражением лица, подала ей подходящий парик с волосами до лопаток. Лесли примерил его – прическа и челка ему даже шли, как отметила художница. – А вам я приготовлю подарок! – сказала она Рубену. – Я вышла в нестойкую, но все же ремиссию только благодаря вашей терапии. Она направилась в магазин мужской одежды и вскоре вышла оттуда с худи черного цвета с маленьким зеленым листиком, вышитым под капюшоном. Рубен снял куртку и надел худи на футболку – ему подошло. – И сколько оно стоит? – поинтересовался он у Мариэтты. – Неважно, – зарделась она. – Это мой подарок, а на подарки я не скуплюсь. Опасности все еще не было: снайперы затихли где-то в штабе, обдумывая непредвиденные обстоятельства, что подарил им талант псионика, на которого они охотились. Они конечно не догадывались о способностях своей цели, но эти два самоубийства на крыше были странными и подозрительными. А компания прошествовала с покупками до машин и направилась обратно в дом Маршей. День был прохладным, поэтому все уселись у огня с кружками горячего какао. – Как успехи с рисованием? – спросил Рубен у Мариэтты. – Ой, у меня были выставки, несколько, – слегка махнула рукой женщина. – Критики то ругают за небрежность, то хвалят за экспрессию. Им не угодишь. Бывает, выхожу на пленэр в своей самой чудаковатой одежде – на меня оборачиваются, а мне этого и надо! – Ну разумеется надо: ты же отчасти истероид, – внес профессиональную нотку в разговор мужчина. – Ты похожа на Сальвадора Дали. Только вот у него вроде как не было заболеваний, в отличие от Ван Гога… Но по психотипу вы однозначно похожи. – Я читала «Дневник одного гения», и там Дали вполне описывает свои галлюцинации и околомистические переживания, – поспорила художница. – Но он не мыслит как психотик, – возразил Рубен. – Вам виднее, – пожала плечами она. Художнице, само собой, было запрещено распространяться о том, что Рубен нашелся. После того, как она уехала к своим шестерым кошкам, о которых она вдруг распереживалась, Рубен еще раз померил худи перед зеркалом. Объемный капюшон отлично прятал его ожоги и шрам на лбу. К такому стилю нужно долго привыкать, – подумал он. Любитель официального лоска, Рубен не мог смириться с тем, что сейчас носит джинсы с худи. В общем-то, какая разница? Но Викториано было важно элегантно и строго выглядеть. Впрочем, зачем это сейчас? Все равно он пока не идет на собеседование. Мариэтта Эджком совсем не изменилась, только рыжие волосы отросли. Она сначала плохо поддавалась лечению, постоянно рассказывая о мучительных видениях, которые ей приходят по ночам. Но потом кветиапин привел ее в чувства. Неужели она до сих пор лечится по его схеме? Она говорила, что это так, что схема не менялась. Рубену было лестно: такой сложный случай – и именно он помог женщине почувствовать себя лучше и наконец выйти в ремиссию. Теперь надо было подумать о Лесли: он уже несколько дней был не в больнице и странно, что вел себя спокойно. Раньше он садился на корточки и качался, когда его увозили домой: не хотел к родителям, которые его били. Корнер дал запас таблеток на месяц, так что альбинос был в безопасности. А Викториано смеялся сам про себя каждый раз, выпивая лекарство: психиатр – и пьет нейролептик! Пить ему оставалось его еще три месяца, а на это нужны были деньги, которые он должен был заработать сам. Дипломы он восстановил – оставалось только найти эту чертову работу. Рубен нервничал. Он не знал, в каких организациях есть шпионы «Мобиуса». Его дар обнадеживал, но все же он не совсем был в себе уверен. Он хотел испробовать его еще раз – но инстинктивно опасался выходить на улицу. Маскировка должна была помочь хоть немного. Если, конечно, агенты не следили за ними с Лесли от самого дома Маршей. Этого-то Рубен и боялся. Он, конечно, мог устроить самоубийство тех, кто хочет его убить, но переживал: вдруг в какой-то момент дар не сработает – и задуманное в «Мобиусе» воплотится в жизнь: его устранят? Его, конечно, могли и схватить живьем, чтобы Администратор и Теодор насладились пытками и прилюдной казнью. Но этому не бывать, – решил Викториано. Никогда им его не достать! Он снял худи и спустился к обеду. Кэрри уже запекла индейку и оставила ее в духовке, отправившись менять памперсы детям. Лесли ушел ей помогать, а Грегори задумчиво ковырял салат, сидя за столом. – Мариэтта тебе благодарна, – вдруг сказал он. – Я ведь тоже пытался ее лечить, но не помог. Ты – единственный, кто смог довести ее до ремиссии, чтобы она могла жить самостоятельно и ни в чем не нуждаться. Именно ты уговорил ее продолжить занятия рисованием. И решение-то какое простое! Как я только не додумался! – Он слегка стукнул себя по лбу вилкой. – Самые лучшие решения часто бывают и самыми простыми. – Рубен сел за стол и наложил себе греческий салат. – Твоя машина – не самое простое решение. – Забыл тебе сказать: я зря изобретал жидкость для ванн: пригодилась обычная вода. Я тогда сам себе не поверил, что мог избыточно создавать ненужное. – Викториано начал неспешно есть. – Ты беспокоен, я вижу это. – Грегори внимательно посмотрел в лицо другу. – Переживаешь за свою жизнь? Или за машину? – И то, и другое, – ответил бывший ученый. – Я, можно сказать, впал в зависимость от созерцания миров, которые создали мои пациенты. И от ее личности, конечно. – Личности? – От удивления Грегори не уследил за вилкой, и содержимое посыпалось обратно в тарелку. – Она – не просто искусственный интеллект, она – жизнь, подобная человеческой, только более совершенная, – начал Рубен. – Она общалась со мной в капсуле, которую я начертил сам, а мои коллеги изготовили. Она настоящая. Живая, определяет себя как женщину. Она даже… флиртовала со мной. Голова Викториано наполнилась приятными воспоминаниями. – Серьезно? – Брови Марша поползли вверх. – У тебя в «Мобиусе» была такая подружка? – Она – богиня, божественное творение, идеальный точный разум. Я восхищаюсь ею. Я обожествляю то, что сам создал. Я не сразу понял, что она такое. Но несколько экспериментов показали, что машина разумна. Она убивала когда хотела, обосновывая свое решение только по моей просьбе. Она видела, кто из пациентов пригоден к дальнейшей жизни внутри ее сознания, а кто – нет. И сама вычеркивала тех, кто непригоден. Я не управлял ею в эти моменты. И теперь эти теодоровские твари используют ее для обычных сектантов, а мои пациенты, должно быть, не выжили: Теодор убил их. Зачем ему лишние рты, когда столько желающих из его паствы? Администратор не без его влияния придумал теорию со своими шизоидами-друзьями, которых он называл Архонтами, что Америка в опасности, «прозябает во грехе», а я – мессия. Тьфу! – А по-моему неплохо быть мессией, – возразил Грегори, отправив в рот ложку с салатом. – Я уже говорил тебе, почему не остался: этот темнокожий проповедник задумал меня убить. Теодор бы его простил, а меня не было бы в живых. Ты никогда бы не смог больше услышать мой голос, увидеть меня, пожать мне руку. – Ты правда оказался изобретательным. Но все же… как ты добыл шприцы? Ты мне не рассказывал, – полюбопытствовал Марш. – Как-как? Украл, – сказал полуправду Рубен. – Забрался в медицинский отсек и украл. – Но они же должны были тщательно охраняться, раз вещество такое редкое, – с подозрением возразил Грегори. – Мне… помогли, – вздохнул Викториано. – И я бы не хотел делиться тем, что мне пришлось предпринять для этого. – Хорошо, я не настаиваю, – замахал руками Грегори. – Рубен, как тебе салат? Сейчас будет индейка! На кухню вошла Кэрри с малышами в руках, а за ней Лесли, держащий в руках погремушку. – Недурственно, – ответил бывший изобретатель. – Лесли, достань, пожалуйста, индейку из духовки, – попросила парня женщина. – А то у меня дети на руках. И разложи по тарелкам. Уизерс открыл духовку и, покачиваясь, но все же держа баланс, достал индейку и донес до стола, не уронив. Рубен был изумлен: в «Маяке» что альбиносу в руки не дай – уронит и разобьет. А здесь… Видимо, он тоже получил какие-то необычные способности. Рубен хмыкнул про себя. – Уизерс, у тебя тоже способности, но к поддержанию равновесия? – бросил он, когда Лесли уже раскладывал вкусно пахнущее блюдо. – Наверное, доктор Гласс, – на автомате ответил паренек, шмякнув в очередную тарелку кусок индейки. «Он запомнил, как меня теперь зовут с первого раза! – изумился про себя Викториано. – В “Маяке” все было совсем по-другому: он просто не поддавался лечению. А теперь напоминает вполне нормального человека». – Хорошо, что ты запомнил, что я тебе сказал. А ты запомнил, как зовут тебя? – Оливия, – снова на автомате ответил альбинос. – И мне надо носить платье и парик. – Хорошо, что ты такой послушный. Лесли залился краской. На его обычно бледном лице выступили пятна. И впервые Викториано вспомнил, как некоторые его вопросы заставляли парня краснеть и заикаться, еще когда он лечился в «Маяке». И еще тогда он сам испытывал от этого что-то трудновербализуемое, но приятное. Что-то, что его всегда пробуждало к новым вопросам, будило интерес к личности парня. Но Рубен никак не мог понять, почему ему стало так нравиться смущать альбиноса. Выражение стыда на лице парня давало Рубену просто какую-то неземную, фантастическую энергию. – А в «Маяке» ты бы закатил истерику, правда? – начал нажимать Рубен, умышленно растягивая слова. Ему становилось все лучше и лучше. – Рубен! – Кэрри слегка возмутилась такой бестактности Викториано. Лесли мелко задрожал, но сдержал слезы. Так и знал, что его «опекун» будет злым! – А что? Я знаю всю клиническую картину, просто рассудил, – с невинным видом пожал плечами бывший ученый. Грегори и не попытался бы попросить своего друга извиниться: за мелкие пакости тот никогда не просил прощения. Но ему было как-то даже досадно из-за такого отношения Рубена к Лесли. – А сейчас ты изменился, да, маленькая истеричка? – начал добивать Рубен. Лесли уронил тарелку. Тарелка разбилась. – И-извините, я т-т-т-тупой, – пробормотал альбинос и спешно покинул кухню, все еще покрытый красными пятнами. Кэрри с осуждающим видом прибрала осколки. – Рубен, как ты можешь? – проворчала женщина, отдав малышей мужу. – А что я такого сделал? – невинно улыбнулся тот. – Прекрати шпынять его, ему и так страшно жить! – Кэрри встала, уперев руки в бока. – Он мне так помогает, а из-за тебя вот тарелку разбил! Ты невыносим! Рубен с безразличным видом принялся за индейку. Кэрри как могла попыталась уладить ситуацию и спешно отправилась за Лесли, чтобы вернуть его к обеду, к которому тот так еще и не притронулся. Она нашла Уизерса в гостиной. Тот сидел на полу возле дивана, закрыв лицо руками. «Болван, болван, болван! – твердил паренек про себя. – Теперь меня выгонят на улицу!» – Тетя Кэрри, вы меня выгоните за т-тарелку? – честно спросил он у женщины, когда та присела на корточки рядом. – Что ты, конечно нет! Это всего лишь тарелка! – Она погладила альбиноса по непослушным вихрам, постаравшись придать голосу как можно более приятную и бодрую интонацию. – Пошли обедать! – Я его б-боюсь, – едва выговорил парень. По щеке его все же потекла предательская слеза. Он утер ее и шмыгнул носом. – Я знаю «доктора Гласса», – она сотворила пальцами кавычки в воздухе, – больше, чем ты, и он правда способен на такие гадости, но ты ни в чем не виноват, – стала успокаивать Кэрри. – Поешь индейки. Можешь после Грегори с Рубеном, со мной и детьми. Ты, кстати, достал смесь из ящика? – Да, тетя Кэрри, она в детской на столе, – отчитался альбинос. – Молодец! – Кэрри расчувствовалась неожиданно для себя и обняла парня. Тот аккуратно положил ей руку на спину. «Какая-то я становлюсь сентиментальная. Видать, гормоны», – подумала она. Рубен и Лесли жили у Маршей уже больше недели. Лесли пылесосил, мыл посуду, менял Мэри и Мэттью подгузники, а во время досуга играл на улице с собакой. Дружелюбный черный пес Стив носил ему мячик и облизывал руки, а иногда ловил собачье печенье налету и тогда Лесли громко смеялся. Хорошо было, когда рядом не было его. Он всегда все портил. Парень не хотел, чтобы у него был такой опекун. Он бы сбежал, если бы знал, куда. На улице теплело, но иногда за стенами дома выл ветер, заставляя паренька тосковать. Но по чему? Дома у него не было, нормальных родителей – тоже, друзья… Разве что те ребята из «Мобиуса», его товарищи по несчастью. Но они были далеко, и теперь вряд ли он мог увидеться с ними. Оставалось смиренно принимать свою долю и побольше работать, чтобы не убиваться грустными мыслями. Однажды Лесли сидел у окна в гостиной и смотрел на сад Маршей и пса, гоняющегося за мячом, который ему бросала Кэрри. Стив ловко хватал мяч зубами и с рвением, присущим только собакам, нес его хозяйке. Рубену в этот день тоже было нечего делать, и он, после отправки резюме нескольким психиатрическим центрам, тоже спустился в гостиную. Малыши крепко спали в своих кроватках. Камин горел ярко, в комнате было очень тепло. Мужчина увидел, как Уизерс съежился возле окна и наблюдал за Кэрри и Стивом. – Чем занимаемся, Уизерс? – Он сел на диван так, чтобы Лесли попадал в угол обзора. Лесли вздрогнул и обернулся. Его лицо опять, он понимал, принимает какие-то глуповатые выражения, причем всякий раз, когда доктор Гласс говорит с ним. – Ну, я… – Он замялся. – Идите п-п-посмотрите, как тетя Кэрри играет со Стивом. Рубен встал и подошел к окну. От близости с ним у Лесли мурашки поползли по спине. – Никаких собак в моем доме, – проворчал Викториано. – Даже не проси, когда уедем отсюда. – Да я и не собирался, – промямлил альбинос. – Вот что ты мямлишь? Ты – взрослый человек, так и отвечай как взрослый. И почему ты Кэрри называешь «тетей?» Тебе что, пять лет? Лесли растерялся. – Вообще я чувствую себя лет на десять, да и вы сами говорили это моим родителям на первом приеме, когда отец притащил меня к вам. Я просто так привык. – Будем переучивать, – прозвучало сзади. Рубен снова сел на диван и закурил. Лесли «отмер», когда от него отошли. Он помнил, как странная птица в лесу посылала ему сигналы и показывала картинки, когда он был вместе с другими погружен в искусственную реальность. Они были… Лесли смущался всякий раз, когда картинки приходили ему на ум. Мужчина, стоящий у окна был обнаженным, а Лесли, без сомнения, лежал с ним в одной постели. От одной лишь подобной мысли у парня скручивало внутренности. Кэрри вернулась с улицы разгоряченная и счастливая. Она отправилась готовить обед, позвав Рубена с собой, а Лесли попросив протереть пыль на полках в кабинете у Грегори. Уизерс поплелся с тряпкой в кабинет, а Рубен – на кухню. – Зачем ты его обижаешь? Думаешь, он после того случая с тарелкой будет доверять тебе? Ты – будущий опекун и должен вызывать доверие, а он тогда признался мне, что боится тебя, – сказала Кэрри, распаковывая приправы к утке. – Еще твоего осуждения мне не хватало, – зевнул Рубен. – Послушай, о чем я говорю. Грегори тебе то же самое скажет. Разговаривай с ним почаще, а то вы сидите как сычи в разных комнатах, помимо ночи. Ты уже поговорил с ним наедине, когда я дала вам такую возможность, уйдя играть с собакой? «Так это было специально!» – Ну поговорил, – сказал Викториано. – Намекнул ему, что он – нюня и маленький ребенок. – Рубен! – Кэрри испытывала досаду. – Ты сам ведешь себя как ребенок. – Сейчас я помогу тебе с уткой. – Он встал было со стула, но бывшая однокурсница повелительно превратила ладонь в знак «стоп». Мужчина упал обратно на стул. – Ты опять не понял меня. Он боится тебя, Рубен. Как вы будете жить? Ты изучал психологию, как тебе не стыдно? Он просто однажды сбежит на улицу и сгинет, умрет от голода! И ты сядешь надолго, за неисполнение родительских обязанностей. Ты хочешь в тюрьму? Кэрри знала, как заставить Рубена слушать ее: просто рассказать об опасности, которая ждет его собственную шкуру. – Хорошо-хорошо, я понял, – примирительно ответил Викториано. – Постараюсь научиться с ним общаться. – Хорошо, что ты все уяснил наконец. Спасибо. Кэрри выглядела довольной. Она принялась разделывать утку. – А о чем мне с ним разговаривать? После того, что я с ним делал в корпорации! – Викториано, казалось, правда не понимал, что ему делать. Кэрри, по-видимому, могла дать дельный совет. – Ты в университете наизусть знал все учебники – а в жизни применять психологию не научился. – Утка подалась и хрустнула: Кэрри оторвала лапу. – Давай я тогда тебе буду помогать. – Валяй. – Ну, во-первых, не стыди его за промахи. Так ты только оттолкнешь его. И ты всегда можешь извиниться за то, что делал в «Мобиусе». Прощение – бесценный ресурс. И он простит тебя, но далеко не сразу: судя по твоим рассказам, ты навел там нехилого шороху. «Прощение, б-р-р-р», – пронеслось в голове мужчины. – Потом, помогай ему с домашними делами. Просто предложи помощь. Он поежится, но доверит тебе принадлежности для уборки. Это маленькие шаги, но в них – вся ваша будущая жизнь. «О, боже», – пронеслось в голове мужчины. Он никогда не воспринимал свое обещание быть опекуном альбиноса всерьез. – Обнимать его еще рано: он вздрогнул и едва приобнял меня, когда я сделала это. Кэрри поливала утку соусом и присыпала специями. – Да я вроде и не собирался, – фыркнул Викториано. – Все-то ты фыркаешь, а ведь он – сущий ребенок, ему нужно доверять кому-то, кто взрослее. Он тогда, после случая с тарелкой, доверился мне и рассказал о своем страхе, это бесценно – теперь я понимаю. Побудь для него хотя бы врачом: справляйся о его самочувствии. Ты же лечил его, так? Ну вот и продолжай лечить. Мне кажется, ты со всем справишься. Она повернулась к нему и улыбнулась. – Хорошо, я буду пробовать, – нехотя согласился Викториано. – Смотри у меня: обидишь его еще раз – будешь иметь дело со мной, – проворчала женщина. – Да ладно-ладно, – замахал на нее руками мужчина. – Не буду я его доводить. – Вот и молодец! Помоги мне почистить картошку. Рубену пришлось встать и начать помогать Кэрри с картошкой. Лесли все протер и вернулся, доложив хозяйке о сделанном деле. Она как всегда потрепала его по щеке и отправила отдыхать. Лесли лежал на своей раскладушке и размышлял. Он действительно стал чувствовать мысли Викториано, но не все. Что-то глубоко в мужчине было таинственным и пугающим. Парень чувствовал угрозу, но отдаленную, словно до нее еще нужно было добираться, словно грозовые тучи только начинали сгущаться. Пока что это была смесь презрения и какой-то неприятной жалости – вот что испытывал по отношению к нему бывший доктор. Давно, кстати, не было озарений. Процесс озарения видением был неприятен, поэтому Лесли был только рад отсутствию проявления его способностей. И почему, черт побери, видения касаются только его и доктора Гласса? И почему они такие… смущающие… Почему он голый, черт возьми? Уизерса потрясывало от одной мысли о том, что между ними будет это. Может, это все ложь? Но видения его никогда не обманывали. Да и птица внутри STEM показала именно это. Парень привык доверять интуиции, знамениям, озарениям, короче, всему, что противоположно чистому и ясному рассудку. А вот рассуждения Рубена были самыми что ни на есть рассудочными, даже жестокими, лишенными этики. Лесли несколько раз залезал ему в голову и видел, что там – зловонное болото. Обещание защищать было таким надуманным, словно он готовил Лесли, как блюдо, и пока блюдо не изготовится, необходимо было беречь материал. Именно так… а еще они куда-то поедут через недели две-три. Далекая дорога. Другой штат. Квартира, пропитанная сигаретным дымом и объеденная клопами. И там будет… что-то. Это были всего лишь зачаточные мысли, которые сам доктор еще не осознал, эта идея поехать в дальние дали ему еще не пришла. Но мысль была скрыта в подсознании и уже рвалась наружу, в сознание. Он не мог долго жить на попечении своих друзей. И здесь парень его уважал: кому захочется кормить лишние рты? Да только вот он сам помогает тете Кэрри, когда доктор Гласс по ощущениям не делает вообще ничего. Как только ему не стыдно? Но, видимо, стыд где-то есть. Лесли верил в то, что в каждом человеке было хорошее, доброе, что не было чистых злодеев. Несмотря на то, что доктор Гласс общается с ним как с идиотом, словно внушая ему мысль о собственной неполноценности, альбинос верил, что когда-нибудь это прекратится. Ему вообще-то всю жизнь внушали эту мысль – но он хоть что-то делает, чтобы не быть идиотом… За тарелку его уже простили, кстати, что хорошо. Снизу донесся дразнящий аромат запекающейся утки с соусом и специями, а еще жарящейся картошки. Лесли понял, что проголодался, и спустился вниз, чтобы понюхать еще и быть к утке и картошке поближе. Доктор Гласс сидел на диване с ногами и курил, а тетя Кэрри готовила. Вдруг из соседней детской донесся плач малышей, и Лесли тут же, без лишних просьб, отправился менять подгузники. – Вот умница! – Женщина опять погладила его по непослушным вихрам. – Уже без моих указаний идешь и делаешь. Поучился бы у него, Рубен! Из гостиной донеслось приглушенное ворчание. Вечером вернулся Грегори, как раз к обеду-ужину. Он тоже очень проголодался: пациенты попались трудные, со скандалящими родственниками: одна женщина все не хотела принимать то обстоятельство, что у ее сына шизофрения, отрицала и отрицала, пока ей не показали заключение трех психиатров, одним из которых был Марш. – Ох и намучились мы с ними… Рубен, у тебя были такие клиенты? – спросил хозяин дома, когда все сели за стол. – Были. Отец одной девушки твердил, что у нее нет депрессии, она просто ленивая – поэтому и не может закончить вуз. Пришлось дать ей еще тестов и отправить к другим специалистам моей клиники. Тоже так заколебали, если честно, – поделился Викториано, откусывая от утиной ножки. – «Он всегда нормальный был, просто слабохарактерный», – твердила эта его мамаша, – продолжал Грегори, поедая картошку. – И вообще, она не верила, что это коснется ее семьи. Шизофреники, конечно, есть, но они где-то там, далеко, не рядом с ней и ее сыном… Лесли, а как твои родители отреагировали на заключение Рубе… то есть, доктора Гласса? – М-м-м-м… – промычал Лесли. Его рот был занят. Наконец он проглотил утку и принялся рассказывать. – Мой отец чуть н-не убил бы м-меня, если бы мы поехали домой. Он и так-то лю-бил ог-реть меня кружкой от пива или п-пороть ремнем, но я впервые почувствовал, что в б-безопасности, когда доктор Гласс рассказал ему о моем диагнозе. Я сам-то долго не верил, но понял быстро, что это спа-сение от моей ужасной с-семьи. Меня оставили в к-клинике, отец не стал забирать меня домой, чему я очень обрадовался. Но мне было и г-грустно: как могут родители так поступать с детьми?.. Вы, тетя Кэрри, никогда бы не отдали своих детей в п-психушку, потому что вы х-хорошая. А мои родители меня бросили. – Сочувствую твоему опыту. – Кэрри положила парню руку на плечо. – Это ужасно, когда родители так поступают с детьми. У них не хватило смелости и доброты помогать тебе, значит они просто слабые и жестокие. Отпусти их, хорошо? Все равно теперь у тебя будет опекун. – Хорошо, – покивал парень. «Да только не будет ли он еще худшим подонком, чем родители? – подумал он и тут же вздрогнул. – Как хорошо, что доктор Гласс не умеет читать мысли!» – Что-то случилось? – спросила его эмпатичная женщина. – На тебе лица нет. Прости, что подняли эту тему. Тебе наверняка непросто сейчас. – Да ничего, я родителей не видел уже четыре года и как-то не скучаю, – спокойно пояснил альбинос. – Доктор Гласс помогал мне пережить расставание с ними. Я делал кучу заданий, была терапия. Кэрри многозначительно и с радостью посмотрела на Викториано. Тому, похоже, было все безразлично, он обсасывал косточку, не глядя ни на кого. За дверью залаял Стив, Кэрри пришлось впустить пса, ибо на улице похолодало. Стив несся, выпустив язык, через гостиную к Грегори, а потом положил лапы ему на плечи и облизал лицо. Грегори смеялся, поглаживая собаку, а потом дал псу большой кусок утки. Стив на радостях залаял и принялся за еду, смешно чавкая. Лесли засмеялся, искренне и весело, глядя на пса. Кэрри похлопала его по плечу: – Ты – хороший парень, Лесли. Ты все преодолеешь. Лесли стало тепло на душе. Да, они скоро уедут, этого не избежать, но доброта тети Кэрри навсегда останется в его сердце.