Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Опусти руки, отведи взгляд,

Не проси меня ни о чем.

Я попутчик плохой,

Словно ветер на зимней дороге.

Дар тревожить душу словами

Стал в ладонях моих мечом.

На развалинах замка,

Служении темному богу.

Берегись, слова - это медленный яд,

Я боюсь сорваться из шепота в крик.

Побелевшие губы послушно твердят:

Мир мой в ладонях твоих, ученик.

Ты опасно юн, ты пришел сам

Зачарованный блеском звезд,

Отраженных намеренно

В плоской поверхности чаши.

Ты замерзнешь со мною рядом,

Ты ослепнешь от колких слез

В зазеркальном плену

У легенды бессмысленно страшной.

(Тэм Гринхилл – Мой мир в ладонях твоих, ученик).

Рубен проснулся поздно. Он кое-как встал: вчерашний день был мучительным из-за неприятных воспоминаний. Из-за двери Уизерса не было слышно ни звука: видать, еще спит. Нужно приготовить завтрак. Кофемолка была включена, яйца уже были на сковороде. «Раз уж встал, – думал про себя бывший ученый, – тогда надо чем-то себя занять». Он попробовал приподнять себе настроение, насвистывая джазовую мелодию. Но настроение почему-то не поднималось. Вчерашняя последняя мысль перед засыпанием бередила душу. Он должен отомстить, – эта мысль внушала примордиальный гнев и в то же время какой-то иррациональный страх. А что, если его найдут? Ведь поджигателей или их потомков в этом городе, по идее, должны знать и уважать. Тогда надо проявить максимальную скрытность, купить перчатки, не оставить никаких следов… Но как? Яичница была готова, кофе – сварен. Викториано со смаком отпил из кружки и принялся за еду. Он спокойно сидел и ел, как вдруг… БУМ! Уизерс упал с кровати? «О, господи…» Мужчина встал, дошел до комнаты соседа и открыл дверь. Тот действительно пытался подняться с пола, потирая голову, и виновато опускал глаза. – Ты вообще, что ли, идиот? – фыркнул Рубен. – Как можно было упасть с кровати? – Н-н-ничего, – промямлил Лесли. – Не знаю, как так вышло. Рубен покачал головой. – Завтракать будешь? – Буду. Лесли получил свою огромную кружку кофе и потягивал его пока ему готовили еду. «Сам-то, видимо, не умеет готовить яичницу, – ворчал про себя бывший ученый. – Что может быть проще?» Тут Лесли, будто угадав его мысли, попросил: – А можно я сам? – Удивительно! – съязвили в ответ. – Впрочем, давай, я не нанимался поваром. Лесли и правда услышал его мысли, сегодня это было постоянно. Самая первая утренняя мысль Рубена так напугала альбиноса, что он не стремился даже намекать на нее. Кровная месть за сестру. Они поедут убивать? Лесли не хотел убивать людей, для него это было противоестественно. И страшно. Он очень боялся своего соседа зная, что тот способен на все в гневе. Следить за яичницей и одновременно бояться было трудно, но никуда уже не деться. Наконец завтрак был готов, и альбинос с удовольствием его съел. Рубен не хотел мешкать. – Я еду по делам. Сиди тихо, как мышь. Понял? – Понял. Викториано никогда бы не решился на то, чтобы взять Уизерса в такой «поход»: все уронит, везде оставит следы и их поймают. К тому же, рубенова личная жизненная история не имела к нему касательства. Он сам сделает все, что говорит ему сердце. Воспользуется своими новыми способностями псионика и отомстит. Только как их найти? Нужно спрашивать прохожих. Рубен вышел из квартиры, запер ее, спустился в холл и стал спрашивать каргу про Стэнденов и Оруэллов. Карга не помедлила с ответом: – Оруэллы давно уехали, а Стэндены живут в одном из особняков. «Вон оно что!» – В каком же? Там их много… – невинным тоном спросил Рубен. Ему нужно было знать. Хотя он уже догадывался. – А в бывшем особняке той семьи богачей, на «В», в нашем городе их давно уже забыли, помнят только люди преклонного возраста. Их наказали по заслугам. «ЧТО?!»   Карга с видом овечки протирала вазу. Рубен стоял, отходя от шока. Они… купили его дом?! Какого ХРЕНА?! – А зачем вам? – вдруг очнулась и настороженно спросила старая сплетница. – Я знал Артура, хотел наведаться в гости. И это была истинная правда. – Знаете, как ехать? – Знаю. Рубен попрощался с женщиной и отправился попытать счастье. Он сел на автобус и отправился к границе города, где стояли особняки. Ехал он один и благодарил бога за это. Он попросил водителя высадить неподалеку, вышел, огляделся. Рубен уже решил начать работать в «Свободном лесе», но до субботы было еще далеко. У него не было выбора, кроме как быть психиатром в клинике Чессвика. Но ждать он был не намерен. Убивать сегодня, кстати, тоже, просто решил сходить на разведку, пообщаться с убийцами его сестры. Особняк окружал трехметровый забор. Видимо хозяева решили навсегда отгородиться от незваных гостей. А есть ли кто дома?.. Рубен постучал, позвонил в звонок. Он ждал какое-то время и не зря: ему открыла молодая девушка, судя по всему дочь Артура. – Вы к кому? – спросила она. Ей было около двадцати, она была миловидна и стройна, белокурые волосы падали ей на плечи и грудь, высокие скулы и ярко-карие глаза подчеркивали ее красоту. Одета девушка была в простое черное платьице, тонкое серое пальто и весенние ботинки. Рубен подумал о том, как такие моральные уроды, как Стэндены, родили столь прелестное создание. – Я – новый врач клиники «Свободный лес», знакомлюсь с местными, – запросто сказал Рубен, нацепив на лицо одну из самых обаятельных своих улыбок. – Меня зовут Лестер Гласс. Приехал в город детства. Я знал твоего отца косвенно, мы пересекались в церкви на проповедях, когда я был подростком. Девушка хмуро смотрела на него. – Отца дома нет, он работает до четырех. Мама дома. Можете пока пройти и побыть у нас. Мы всегда рады гостям, – вдруг сменила тон она. – Я Кортни. Вы ехали издалека? – Да, из Иллинойса. Я переехал туда, еще будучи юношей. – Сейчас… Мама! – позвала она. – Подойди и глянь на гостя. В дверях показалась стройная белокурая женщина с глуповатым лицом и короткой стрижкой. – Доброе утро, – вежливо поздоровался Рубен. Женщина посмотрела на него очень внимательно и даже пристально. Но, к счастью, не узнала. – Мама, это новый психиатр клиники «Свободный лес», он со всеми знакомится, – оттарабанила Кортни. – Ну проходите, коли приехали, – пригласила она. – Я Анастэйша Стэнден. – Я Лестер Гласс. «Гласс… Гласс… – стала вспоминать Анастэйша. – Не помню такой фамилии». – А вы точно жили здесь? – удивленно спросила она у Рубена. Он прошел в дом и присел на синий диванчик. Красные тона дома Викториано были начисто смыты, теперь все было отвратительно синим. Мебель другая, шторы – другие. «Куда же они разбазарили все семейные реликвии?» – с негодованием думал гость. – Жил. Я жил в самом городе на окраине. Наша семья почти не общалась с остальными жителями. В Иллинойсе я учился в медицинском университете и блестяще его окончил. У меня была своя психиатрическая клиника.   «Обезоружить честностью, чтобы потом напасть из-за угла».

– Вы что, ее продали? – поинтересовалась Анастэйша. – Вынужден был продать, да. Я практически стал банкротом. Но у меня все еще оставался родной город, где я мог бы работать. – Неужели так мало пациентов? – с любопытством спросила Кортни. Она сняла ботинки и пальто и теперь осталась в носках и платье. Она, высокая и хрупкая, присоседилась к Рубену на диван, а Анастэйша чинно уселась на кресло у окна. На матери семейства был канареечно-желтый свитер, совершенно ей не шедший, и серые брюки до колен свободного покроя, а также теплые полосатые носки. Они явно не были готовы к приему гостей, да оно и понятно. – Как оказалось, не все готовы платить ту цену, что запрашивал я для лечения их близких, – сказал Викториано. Анастэйша отправила дочь налить гостю чаю, и Кортни послушно ушла на кухню, а чуть позже принесла кружку с ароматным чаем. – Жаль, что вы все потеряли, – сказала мать семейства, слегка прищурившись. – Наша клиника… я мало о ней слышала: в нашей семье все здоровые. «Ну да, ну да», – посмеялся про себя Рубен. – Хорошо, что вашу семью это не затронуло. Психическое заболевание – это страшно. Я-то знаю. – И сколько вы планируете у нас прожить? – спросила Анастэйша. – Даже не знаю, – протянул задумчиво гость. – Старый городишко навевает приятные воспоминания. Наверное, останусь, пока мне не предложат более интересную должность. Пока они разговаривали, Рубен рассмотрел свой фамильный особняк внимательнее. Ремонт, новая мебель… Теперь все в нем было другим. Невыносимый гнев душил мужчину. Если бы он мог – он бы придушил обеих «хозяек» прямо сейчас, но нужно было повременить и держать лицо. Сдержанность – вот ключ к идеальному преступлению. К сожалению, он не смог увидеть, что стало с их семейной библиотекой, но уже представлял, что глупые деревенщины распродали все книги. – А кто еще живет в этом коттеджном поселке? – с невинным выражением лица поинтересовался гость. – Вообще только старый психиатр, глава клиники «Свободный лес». А в этом доме жили негодяи, грабившие простых рабочих и крестьян годами. Хорошо, что с ними покончено, – гневно воскликнула Кортни. – Мы заработали денег и выкупили их дом. Живем здесь около восьми лет. «Ну-ну, – подумал Рубен. – Украли, а не выкупили». – Пожалуй, я пойду, – сказал Викториано. – Спасибо, что уделили мне несколько минут. Всего доброго. А, кстати, – вдруг добавил он, – вы живете в доме втроем? – Через месяц приедет брат, тогда будем всей семьей, – простодушно сказала Кортни. – Он работает юристом в столице штата. «Значит, месяц… – потер руки про себя Рубен. – Через месяц я сотру семейку узурпаторов в порошок». Он откланялся и вышел на свежий воздух. Похолодало, сильные порывы ветра принуждали траву приникать к земле. Рубен поежился. Белая вата облаков неслась по небу, солнце едва сияло за сероватой пеленой, слабо распространяя свои косые лучи. Месяц. Через месяц здесь будет бойня. Он выкосит всех, кто посмел жить в его доме. Лесли рисовал, вслушиваясь в тишину. Он изображал виды Кримсон-сити и психбольницу «Маяк». Он очень хотел показать рисунки доктору Глассу, но в то же время боялся чересчур строгой оценки. Почему он так хочет угодить бывшему мучителю? Потому, что он обещал оформить опеку? Потому, что он слишком близко… Лесли окатила странная волна тревоги. Как можно вот так запросто жить в одной квартире с ним? Разве он человек? Уизерс видел Рубена не меньше, чем богом, создателем и руководителем реальности. Он понимал, что до мужчины ему не дотянуться, – с его-то слабым и низким интеллектом! Лесли всегда думал, что он тупой, по крайней мере это ему внушили родители. Да и доктор Гласс постоянно на это намекал, чего, как он думал, Лесли не поймет (а он понимал), или говорил прямо, что он тупой. Зачем его взяли с собой? Он задавал этот вопрос сотни раз в своей голове. Зачем доктору Глассу опека над ним? Хочет сделать из него грушу для битья, ибо все остальные остались в корпорации? Он сам всех бросил. Почему он вдруг решил бежать? Вроде бы он говорил, что его хотели убить. И его, и самого альбиноса. Но кто? В этой корпорации все и правда были ужасными. Ученые холодной сталью препарировали всех бывших пациентов «Маяка». Сотни «почему» метались в голове паренька испуганными птицами. Но спросить он все равно не решится. Часы показывали два тридцать семь. Где же доктор Гласс? Он уезжал по делам. Лесли и хотелось, и не хотелось быть одному. Теперь в его жизни остался только он. Внезапно парень вспомнил, как доктор Гласс прикасался к нему в «Маяке», пробуя на нем какой-то свой подход к лечению. Эти прикосновения… Почему он хотел, чтобы к нему прикоснулись? Он никому и никогда, кроме тети Кэрри, не давал себя даже обнять или взять за руку – сразу отшатывался. Но рука доктора была теплой, мягкой, ощутимой, так, словно его обнимает добрый отец, которого у него не было. Слова и жесты доктора были холодны, но Лесли чувствовал, что к нему относятся… по-особенному. Наверное, как к самому сложному пациенту – не более. Но такое отношение даже было приятным в глубине души. Парень никогда бы не рассказал об этом кому-либо. Это была та самая точка, которую он пометил словом «нет». Точка на карте желаний. Но чего, собственно, он желал? Он сам не понимал. Просто чтобы прикосновения доктора были более частыми? Лесли содрогнулся, но тут же его пронзила странная волна, которая доселе была ему не знакома. Что-то внутри живота свернулось калачиком и замурлыкало. Он никогда не испытывал подобного, и от этого чувства тревога стала еще сильнее. Что это за волна? Почему она появилась, когда Лесли открыл в себе точку на карте? Лесли против своей воли снова представил руку доктора Гласса и то, как она смыкается на его затылке. Его пронзило еще раз, только на этот раз сильнее. Что это? Сердце забилось быстрее, точно загнанный в капкан кролик. Альбинос боялся, что доктор Гласс прочтет его мысли, поэтому тщательно спрятал их в кармашек сознания. Родители не рассказывали ему про Волну. Они вообще ничего не рассказывали. Но Лесли ощущал, что является открытой книгой, и его спутник быстро прочтет то, о чем он думает, на его лице. Надо прятать лицо. Да. Уизерс будет прятать лицо, не посмотрит в глаза, отвернется. У него появилась тайна. Рубен вернулся домой около половины четвертого. Лесли тут же вылетел из комнаты с рисунками, но внезапно остановился, попятился и ушел обратно к себе. Зачем ему беспокоить доктора Гласса? Он злится, если парень проделывает это. Постоянно гонит его в комнату. Не хочет его видеть. Душа парня заныла. Так хотелось показать, что он на что-то способен! Ладно, чуть позже, – решил альбинос. – Уизерс? Алло? Куда делся? – вдруг прозвучал веселый голос соседа. Лесли напрягся. – Я з… здесь, – постарался крикнуть он, но крик прозвучал как писк. От этого стало стыдно. – Сейчас приготовлю поесть. Давай помогай, не виси у меня на шее, – проворчал Рубен, но в голосе его была смешинка. Лесли вылез из комнаты и стал помогать Рубену тушить овощи. Он старался не смотреть на бывшего ученого, опускал глаза в пол. «Не отругает, не отругает, сегодня не…» – вертелось в его голове. – Ч-чему вы так р-радуетесь? – вдруг, ошалев от собственной смелости, спросил парень. – Скоро я завершу одно дело, ясно? Я не хочу говорить тебе, что это будет. Впрочем, ты сам однажды узнаешь, если я тебя по дороге не выкину. Лесли опять стало стыдно и страшно. Голос доктора был веселым и спокойным, но слова внушали дискомфорт. – Но вы обе-щали офор-мить о-опеку? – ужасно заикаясь, спросил Лесли. Рубена забавлял ужас, написанный на лице парня. – Ладно, я шучу. Никуда тебя не выкину. Впрочем, однажды ты сам сбежишь. – Почему? – Потому, что гладиолус. Закрой рот и помогай. Разговор был, похоже, окончен. Лесли свалил нарезанные овощи в сковородку, включил плиту, а Рубен накрыл еду крышкой, предварительно налив немного воды. Он так разволновался, что ушел к себе быстрым шагом, а из глаз от разговора брызнули слезы. Почему он не может общаться нормально? Почему он так жесток? Чем Лесли заслужил такую боль? Он теперь был зависим от Рубена, он не знал, к кому еще обратиться, а это было самым ужасным в его положении. Лесли упал на кровать и заплакал в отчаянном порыве. – Уизерс? – послышалось из-за двери. Лесли ответил лишь утробным рыданием. – Будешь рыдать – останешься без обеда. Лесли зарыдал еще громче. Дверь открылась. – Давай я тебя успокою. Что? Что-что? Лесли подскочил, как ужаленный. – Помнишь, как я это делал в «Маяке?» На это уходят мои силы, но в данном случае ты заслужил, ведь хорошо мне помогал. Уизерс всхлипнул и сел на кровати. Рубен присел рядом. От близости с ним у Лесли снова начались волны. Привычным движением мужчина сомкнул пальцы на затылке парня. Волны усилились. Мурлыкающий зверек в животе потянулся и лег на спинку. На задворках сознания возникла крамольная мысль дотронуться до доктора Гласса в ответ, но тут же пропала под гнетом страха и стыда. – Успокоился? Лесли изучал свои колени. – Посмотри на меня. Лесли изучал колени, уже не рыдая. – Слышишь? И тут Рубен прикоснулся к подбородку парня и заставил повернуться к нему. От взгляда мужчины у альбиноса слегка закружилась голова. Глаза цвета ртути вонзались в его лицо непримиримо и навязчиво. Больше всего Лесли боялся, что посмотрит в них. И тогда волна будет такой сильной, что он утонет. Лесли стала бить мелкая дрожь от близости с доктором Глассом, что тот тут же заметил и отпустил подбородок парня. – Боишься меня? Лесли опустил глаза и снова стал изучать колени. Рубен оставил это все без комментариев и отправился следить за овощами в сковородке. А парень стал изучать из комнаты высокую худощавую фигуру бывшего ученого. Он стоял, слегка наклонившись вперед, и помешивал тушащуюся еду. Руки были усеяны ожогами. А ведь Лесли никогда не спрашивал, откуда они, или спрашивал, но уже не помнил. Сейчас нельзя вообще открывать рот, или можно задать один маленький вопросик? Уизерсу стало неловко в который раз за день. А что можно спрашивать у врача в клинике? Только о своем лечении. Личные вопросы задавать запрещено – это понятно и ежу. Но они сейчас не в клинике. Так почему Лесли так боится общаться? Они сели за стол и принялись обедать. Овощи отдавали специями и были очень вкусны, сосиски, которые сварил мужчина, тоже были вкусными. Так бы обедать весь день! Лесли все же осмелился спросить: – А почему вы весь в ожогах и шрамах? Рубен чуть не поперхнулся. – Спасал сестру из пожара и сильно обжегся сам. – А сестра? – Умерла. Вроде бы ты знаешь, или нет? Лесли задумался. – Я уже не помню. – Я тоже не помню, говорил или нет. – А как ее звали? Лесли пользовался шансом. – Лора. Лора Викториано. Но тебе надо забыть эту фамилию: все же мы оба под чужими именами. Из соображений безопасности. – А правда, что вас хотели убить в корпорации? – Правда. И не только там. – А где еще? – На улицах. Снайперы подстерегали меня всюду. Я был отработанным материалом, ненужной вещью. Не знаю, что они теперь сделают с машиной. – В этом городе вам никто не угрожает? – Разве что местная полиция. Рубен хмыкнул, удовлетворенный тем, что хранит свою тайну один. Альбинос решил не испытывать терпение бывшего ученого и больше ничего не спрашивать, а рисунки показать позже. Он снова отправился раскрашивать, оставив соседа одного с тяжелыми мыслями о собственном доме. Как они, невежды и деревенщины, смогли это сделать?! Как они выкупили особняк? Неужели они заработали денег на других невеждах? Или сынок-юрист принес зеленых? Дом был дорогим, он точно стоил кучу денег. Эти… ублюдки! Они все в нем испортили!! Осталось только повесить их всех на трехметровых воротах. Или… нет. Если в доме есть оружие – пусть возьмут его по приказу псионика и расстреляют друг друга. Точно! Это лучший способ от них избавиться, идеальное преступление! Они просто перебили друг друга в ссоре, – почему бы и нет? Местной полиции будет лень расследовать, они просто сделают вывод, что семья с прибабахом. Интересно, раньше они тоже ссорились? Да в любой семье бывают ссоры и скандалы… Почему нет? Сынок не принес денег для нужд отца, дочь разозлилась на мать за то, что она отвергла будущего зятя… Вполне вероятная версия. Тем более, что никто со Стэнденами рядом не живет. Конечно их друзья поднимут переполох, но никто даже не заподозрит его. Он просто шел мимо, зашел в гости и увидел трупы. Отпечатков они все равно не найдут, а в сверхъестественные способности не поверят; они даже не додумаются до такого! Глупые, жирные и ленивые копы Седар Хилла останутся с носом, а он сделает то, что запланировал. Психиатр потер руки, словно только что заключил крупную сделку. Он торжествовал. А как ему будет хорошо, когда он убьет узурпаторов! Уизерсу скажет, что снова пошел в гости, а сам… Маленький поганец может выдать его? Вряд ли, хотя не исключено. Он, кстати, сегодня себя странно вел, хотя плакал как обычно, как девчонка. Почему вдруг появилось желание успокоить его? Прикрикнуть как следует – и заткнется. Рубен не мог понять, что руководило им в это мгновение. Может то, что было в «Маяке»? Не сказать, что ему было жаль парня из-за родителей, более того, Рубен думал, что вообще не умеет испытывать жалость или сочувствие. Такого не было за всю его жизнь, а такого сложного пациента он видел впервые. Но какая-то хрустальная ниточка поплыла по его душе, когда он увидел рыдающего Уизерса. Они теперь – не просто доктор и пациент, они соседи. Они, блин, живут в одной квартире! Всякое может проснуться в такой ситуации, – успокаивал себя Викториано. Нет, он никогда не будет сочувствовать, но все равно придется обращать внимание на состояние бывшего подопытного: все же он отвечает за него. Парень не выжил бы, если бы не психиатр. Родители бы заморили его голодом или избили до потери пульса. Хорошо, с одной стороны, что они сдали его в «Маяк»: и им свободнее, и Рубену широкое поле для исследований. И все. И все. Удовлетворенный состоянием своей души, Рубен прилег на кровать и закурил. Сероватый дым клубился под потолком. Он открыл окно и ветер разнес дым по комнате. Стало теплее. Обычно в этом месяце в Колорадо уже тепло, сегодня какая-то погодная аномалия. А в доме – тишина. Квартира оказалась довольно уютной, жить можно. Воздух был свежим, откуда-то тянуло жарящимся мясом. Все было приятным: и сигарета, и ветер, и запахи, и тишина, особенно когда знаешь, зачем ты здесь. Плохое настроение стало ровным и даже приподнятым. Да, они поселились в его доме, но через месяц их уже не будет в живых. Не будет. Навсегда. Эта Кортни простодушно выдала ему все, что нужно (а простота, как известно, хуже воровства). Жажда мести будет удовлетворена. Даже не нужно будет за собой убирать: копы просто подумают, что произошел крупный скандал, затрагивающий жизненные принципы каждого члена семьи Стэнденов, а гость оказался свидетелем его финала. Конечно его допросят, но не более. Может быть, выступит свидетелем в суде. Уже сгустились сумерки, когда мужчина услышал стук в дверь. – Чего? – Я тут н-н-нарисовал… – Входи. Лесли вошел в комнату и вручил рисунки, дрожа от волнения. Их было штук шесть, и все очень любопытно и сюрреалистично передавали территорию больницы «Маяк», особенно силовое поле «призрак обнимающей воли», которое парень изобразил в виде разноцветной паутины с молниями. – Клево. А раньше ты рисовал как ребенок. Откуда навык? Почему родители не отдали тебя в художественную школу? – Сам учусь, интуитивно. А им было плевать на меня. – А, точно. – Они не выкрадут меня? Лесли беспокоил этот вопрос с момента освобождения из «Мобиуса». Он часто размышлял о своих родителях, только не говорил никому. – Не позволю, – просто ответил Рубен. – Не неси ерунды. Тем более, что они не знают, где ты. Лесли просиял. Он забрал рисунки и утопал в комнату. Как просто его утихомирить, оказывается. Да, у него есть свои переживания, о которых Рубен думал в последний раз больше года назад в своей клинике. Этот год прошел в совершенно других заботах и под эгидой других мыслей, Рубену было не до бывшего пациента, разве что было желание его убить и засунуть мозг в STEM. Но машина далеко, а жить нужно, и живут они на одной территории. Придется быть мягче. Уизерсу и так досталось от жизни, куда еще? Это было что-то вроде… сочувствия? Рубен никогда не испытывал сочувствия, поэтому ему было сложно судить о том, что он ощущал сегодня и почему. Рационализация была любимым приемом Викториано, особенно легко это удавалось с чужими чувствами, а со своими – трудней. Чувства Уизерса и поныне оставались загадкой для психиатра. Обычно шизофреники не столь чувствительны, может быть, генетика... или среда. Или личностные особенности. Уизерс был шизоидом в клинической классификации: замкнутым, погруженным в себя молодым человеком, живущим в своем отгороженном от большого мира мирке. Это была его слабость: он совершенно не ориентировался в жизни, а состояние требовало постоянного присмотра. Правда, он сейчас спокойно живет на таблетках, которые ему на первое время купил Грегори Марш. Рубен контролировал прием препаратов, а Лесли все пил. Без таблеток он бы давно сошел с ума и погрузился в кататонический ступор, как с ним это случалось в Кримсоне, дома. Рубен вспомнил, как объяснил парню, что у него тяжелое хроническое заболевание, и что ему придется всю жизнь пить лекарства. «Я больной?» «Да, у тебя шизофрения. Это тяжелое психическое заболевание». «Поэтому я… зависаю?» «Да». «А голоса поэтому?» «Поэтому. Тебе придется лечиться много лет в моей клинике потому, что родители отказались тебя забирать. Потом, возможно, отдам тебя в пансионат для инвалидов». В тот день Лесли много плакал. Когда он услышал, что родители больше не придут, сначала зарыдал, а потом почувствовал облегчение. Теперь никто не будет бить его, унижать, запирать и лишать еды. Неделю он плакал, а потом успокоился и перестал тосковать по дому. Человек – такое животное, что ко всему привыкает. И Лесли смирился с тем, что теперь будет жить в психиатрической клинике. Пансионат был загадочным словом, значения которого паренек не знал. Может, там хорошо? Там лучше, чем дома? Однозначно лучше?.. Там не бьют? «Глупости. Там отличная забота, хорошие условия для тебя». «А вы там будете?» Этот вопрос был неожиданностью. Парень пролежал в клинике два месяца перед тем, как услышать о пансионате. Он что, привязался к Рубену как к родственнику? Викториано было все равно, однако в глубине души теплилась… ответственность. Все же это пациент, а если недосмотришь за пациентом – штраф, а, возможно, и суд. А наказания мужчина боялся. Хороший психоаналитик сказал бы, что он боялся, поскольку его самого жестоко наказывали в детстве. Но Викториано не любил копаться в себе и действовал просто потому, что так написано в протоколе. «Нет, меня там не будет».   Рубену показалось, что альбинос… вздохнул? Это был вздох… облегчения? Но нет, Лесли скорее сожалел, что такой хороший доктор оставит его. Кто же будет заботиться лучше? Да, он строг, но, наверное, так и должно быть. Если он прикасается – значит, ты не безразличен? Да, это процедура, через которую проходят все… или не все? Если бы Лесли спросил – он бы узнал, что не все. С десяток избранных «подопытных кроликов» сначала прошли через процедуру, а уже потом – вся больница. Но в постоянном формате работали только с тремя избранными пациентами, в числе которых был и альбинос. «Что ты нарисовал?» «Рай». «Расскажи, почему в раю так мрачно? Ты используешь только холодные цвета: зеленый, синий и черный». «Потому, что я там был». «Ты был в раю? Когда?» «На днях. Там злые ангелы, они высасывают из тебя энергию». «А почему земля синяя?» «Потому, что покрыта синей кровью». «Почему кровь синяя? Она же красная». «А там все уже перестают быть людьми, они становятся безликими источниками энергии, существами без голоса».      Рубен привык к подобной логике в ответах пациента, дивясь его видению мира. Лесли когда-то сам был существом без голоса, с родителями, которые жестоко обращались с ним. Фантазия легла на болезненный опыт – и родился мрачный рай. «А почему это рай? В раю же все должно быть хорошо, разве не так?» «Плохо. Везде и всегда плохо». «Почему?» «Потому, что мир – это одна большая черная дыра, которая высасывает из тебя силы». Интересно, он до сих пор так чувствует? – Уизерс, зайди ко мне, – крикнул из-за двери Рубен. Тут же раздался топот ножек альбиноса. – Вы что-то хотели? Рубен развалился на кровати с третьей сигаретой, зевнул, посмотрел на свои ногти. – Нарисуй мне рай. – Зачем? Лесли стало тревожно. – Просто нарисуй мне рай. Повторим наш разговор в «Маяке» два года назад. Уизерс кивнул и ушел рисовать, а Рубен затянулся и зевнул, выдыхая дым. «А что такое терапия?» «Ты пьешь препараты и общаешься со мной. Это и есть терапия». «А почему именно я?» «Потому, что ты болен, мистер. Твоя задача продержаться до старости и не свихнуться окончательно. В этом помогут как таблетки, так и я». «Почему я болен?» «Откуда мне знать? Твои родители жестоко обращались с тобой, это спровоцировало психоз… ну, то, когда ты ощущаешь, что тебя зовут или хотят убить какие-то существа. Ты ощущаешь, что они могут навредить тебе. Это образ твоих родителей, который твой мозг преобразовал и сделал из него идею преследования. На самом деле все, что ты слышишь – это твои мысли, но искаженные болезнью, поэтому ты ощущаешь их как нечто инородное». «А почему я застываю?» «Это нечасто встречается, но это называется кататонический ступор. Когда ты постоянно качаешься и бегаешь по палате – это кататоническое возбуждение. Есть несколько гипотез, почему так происходит. Вообще это два полюса одного симптома твоего вида шизофрении. В твоем мозге, а точнее в коре и базальных ганглиях (это такие части мозга), а также в передней поясной коре, таламусе и мозжечке нарушается баланс. Эти отделы мозга отвечают за связь между действиями и целями. Если твой мозг болен – эти отделы как бы ломаются, поэтому возникают симптомы. Другая гипотеза – это нейрохимическая гипотеза. Согласно ей, твоя система нейромедиаторов (химических веществ в мозге) не может погасить активность клеток мозга – нейронов. Недостаток торможения приводит к системному сбою: твой мозг постоянно находится в режиме перезагрузки, и от этого ты “зависаешь”. В других отделах мозга недостаток торможения активности клеток мозга приводит к неконтролируемому стереотипному возбуждению – то есть, когда ты качаешься, машешь руками и бегаешь по палате из угла в угол. Или есть еще версия: в твоем мозгу есть вещество – дофамин, в некоторых отделах мозга его становится недостаточно, и поэтому ты не можешь двигаться с целью, а не просто так, без нее. Твои нейроны работают хаотично, мозг пытается компенсировать дефицит дофамина при помощи разрядов тока совсем не в обычном режиме. Есть еще одна теория, но мне кажется, что я тебя и так загрузил». «Я все понял, спасибо большое». А понял ли он тогда? Лицо парня было задумчивым. Рубен попытался объяснить сложные механизмы кататонии максимально просто. Ощущалось, что под этими терминами разрыта могильная яма для этого двадцатипятилетнего мужчины с душой ребенка. – Я нарисовал. – Садись. Лесли сел на стул и подал Рубену рисунок. Тот начал сосредоточенно его изучать. На рисунке были странные линии, похожие на творение абстракциониста. Зигзаги, какие-то знаки, похожие на оккультные, но придуманные не сектантами и не религиозными фанатиками, а воображением ребенка, увидевшего страшное черно-белое кино в разбитом калейдоскопе. – В нем есть ангелы? – Нет. – А что в нем есть? – Страшные сны, боль, отчаяние, пути, порталы. – А почему в раю страшно и больно? – Потому, что в нем есть вы. Рубен изумленно поднял брови, а потом смерил альбиноса нечитаемым взглядом. – Почему? – Знаете, что показала мне птица внутри вашего изобретения? – Нет, не знаю. Что? – Как вы делаете мне больно. Вы… стояли у окна. А я был в постели рядом с вами. Вы сделаете это. И тогда я умру. Не прикасайтесь ко мне. В глазах всегда наивного и доброго альбиноса сквозил ужас, смешанный с горестной ненавистью. Рубен не знал, что сказать. – Ты думаешь, что стоит доверять моему изобретению? – со вздохом наконец сказал бывший ученый. – Не… не стоит?.. Взгляд Лесли выражал недоумение. – Мало ли что тебе показали… Послушай, я знаю, что ты думаешь, но… Я не имел ничего против тебя, я просто хотел тебя успокоить. Если хочешь – можешь вообще не подходить ко мне. У моей машины своя голова, она могла показать тебе все, что угодно. – П-правда? Глаза парня стали опять наполняться слезами. – Если будешь здесь рыдать – я тебя вышвырну. Иди рыдай к себе. Лесли всхлипнул и побежал в свою комнату. Вот тебе и раз. Что за фантазии у него? Может и правда не надо было его трогать? Но в «Маяке» все было точно так же, как сейчас, что могло пойти не так? Да и все равно, – решил Викториано и стряхнул пепел с сигареты на пол. Пора было укладываться спать.