IX. Бунт
26 ноября 2025 г., 13:31
Уходи, пока не закрылась дверь,
Отвернувшись, я считаю до ста
Моя лютня поет, но ты ей не верь:
Это магия песни смертельна проста.
Это все обман, это зимний сон,
Что ведет в чертоги судьбы.
Бесполезные раны судьбы и холодное сердце
Ты успеешь еще вернуться,
Пока чары мои слабы,
Ты успеешь зажечь свой огонь,
Позабыть и согреться.
(Тэм Гринхилл – Мой мир в ладонях твоих, ученик).
Альбинос строил из карандашей «колодец»: красный карандаш лежал на синем, зеленый – на желтом, розовый – на фиолетовом, и так далее, и так далее, и все это располагалось на столе, напоминая колодец. Он не забыл о том, что случилось и с утра не произнес ни слова. Страх внутри него усилился, подкрепленный неприязнью и гневом. Вчера он высказал все то, о чем боялся сказать. Его идол в итоге оказался обычной напыщенной сволочью, которая с легкостью заберет положительные эмоции, напитаясь ими, а потом впрыснет под кожу яд, как скорпион. Да, они более недели жили в одной квартире, а это совершенно иной опыт, нежели был до переезда, в «Маяке» и «Мобиусе». Викториано, кстати, тоже не горел желанием общаться и молча отдал тарелку с едой. Лесли поел на кухне, чтобы не навлекать подозрений в «бойкоте», и тут же отправился к себе – строить «колодец» дальше. Эта игра была метафорой его психического состояния: окончательно замкнулся из-за откровенного хамства, но перестал горько плакать: его колодец высох. Возможно он заплачет еще, но точно не сегодня. Сегодня он пылал от обиды и боли. За что ему это? А ведь он предполагал, что доктор Гласс окажется таким же, как родители, или еще хуже! Зачем он тогда, в камере, не позволил другим доминантам спасти его, а молча побрел на зов, как теленок на веревке? Его друзья – настоящие, не выдуманные – просто сидели в стороне, пытаясь добраться до него и вопя, но доктор сделал странный жест, мешающий им. Это его способности, которые он применил во вред всем. Какая же он мразь, черт побери! Лесли не мог отделаться от мысли, что он ругается, а это плохо: мать запрещала ему ругаться. Но если ругаешься про себя – никто не услышит, а значит и не прижмет пальцем, словно жука. За окном было тепло и солнечно: самое то для прогулки на улице! Но без нового «прикида», превращающего его в девочку, Лесли запрещалось выходить на свет божий. Ему неисправимо хотелось бунтовать, разрушать и хамить в ответ, но страх был сильнее. Он просто терпел, словно пленник терпит пытки. Он понимал, что однажды терпение лопнет, и очень страшился этого момента: мало ли что с ним сделают тогда. Викториано не прощает, он просто не умеет это делать. Он хочет отомстить за сестру, убить всех этих несчастных людей! В голове мужчины было много этих мыслей, услышать их было легко. Мало ли, что они сделали, убивать – не выход! Альбинос был в ярости от такого соседа. Раньше ему было неведомо это чувство, он лишь жалел себя после буллинга одноклассников или потасовок с родителями. Он не хотел отомстить им. Но теперь у парня появилась мишень для мщения. Но как это сделать? Может, подстроить какую-нибудь каверзу, разбросать мусор? Отыщет и надерет зад. Съесть всю еду в холодильнике? Даст затрещину и обругает. Саботировать уборку? Пощечина и стыд, стыд, стыд. Стыдиться альбинос привык, но рано или поздно негативные эмоции потребуют высвобождения. Ему это объяснял сам доктор Гласс в «Маяке». Он копил боль годами – а теперь знает, на ком ее выместить. Но как? Никак. Его в любом случае прибьют. А что, если… – Иди пей таблетки. У Лесли родилась идея. – Не пойду. Попробуйте заставить. Викториано обернулся с шоком на лице, который через секунду сменился холодной яростью. – А я тебя заставлю, чучело. Или сам – или свяжу и запихаю таблетки в глотку. Если с тобой что-то случится – я буду виноват. Думаешь, я хочу иметь дело с копами? Уизерс молча сидел перед «колодцем». – Уизерс раз. Лесли сидел и смотрел в пол. – Уизерс два. Молчание. – Последнее китайское предупреждение! Лесли был вынужден оставить свою затею: уж больно вид Викториано был грозным, тревога все же взяла верх. Он выпил таблетки, отправился к себе, нарочито громко хлопнув дверью. Связывание было ужасно постыдным, он всегда вырывался, кусался и рыдал, когда его связывали в «Маяке». Не хватало еще ему показать свои эмоции! Лесли взял курс на максимальную скрытность: этот ничего не увидит, не услышит и не узнает. Вот же жизнь куда забросила: такого соседа, да еще и в незнакомом городе врагу не пожелаешь… Уизерс всегда будет для него лишь тупым маленьким идиотом, который ничего не понимает (хотя он все чувствовал и понимал), не умеет за себя постоять и вечно рыдает, как девчонка. Пора перестать плакать, – решил парень. Нужно учиться давать ему отпор. Или хотя бы показывать, что бывший ученый не всевластен, и что ему – представьте себе! – могут не подчиняться другие. Все в «Мобиусе» ему беспрекословно подчинялись, не перечили и делали все, что он скажет. Настало время положить этому конец! Альбинос знал, что сопротивление ему с рук не сойдет, но решил действовать аккуратно: не показывать рисунки, не общаться, игнорировать, есть у себя, таблетки принимать через «последнее китайское предупреждение». Этого вполне хватит, чтобы показать, что не все будут ему подчиняться сразу же, как это было в корпорации. Второй ученый, кстати, был более лояльным, он часто «усмирял» доктора Гласса. Вот бы отправиться путешествовать с ним, а не с этим! А еще лучше – сбежать с новыми друзьями. Жить в коммуне, помогать друг другу, поддерживать друг друга… Мечта, короче. Лесли продолжил изображать виды Кримсон-сити. Родной город казался ему чем-то из далекого прошлого, хотя прошло чуть больше года после того, как его перевезли в другой штат в корпорацию. Он скучал по любимому городу, поэтому старался нарисовать максимально красиво. Это захолустье совершенно несимпатично, а вот большой город… Да, его редко вывозили, но парень хорошо запомнил главную площадь и цветущие парки. Каждый уголок таился в его памяти, словно букашка в коллекции. А этот думал, что он тупой и ничего не помнит! Лесли все помнил. Особенно жестокость по отношению к себе. Парень одновременно ненавидел бывшего врача и хотел доказать ему, что способен на большее. Что он – не бедняжка и не слабый, а вполне нормальный понимающий человек. Ему все же было двадцать пять, а не десять. Скоро, кстати, стукнет двадцать шесть. В мае. Интересно, что этот думает о его психологическом возрасте? По общению, может быть, кажется, что он сущий ребенок, но мысли у него были совсем другие, не наивные и не детские, просто он не умел их показывать в выгодном для себя свете. Боль и обиды искажали его сознание, превращая в детское, но сегодня он проявил мужество и взрослость! По крайней мере Лесли думал так. Сейчас он рисовал один из центральных парков. Клумбы, длинная пешеходная тропа, разветвляющаяся на маленькие тропки, высокие деревья и небольшое озеро. Мать водила его туда на день рождения, отчего-то став в этот день добренькой. Она даже купила подарок: новый набор для рисования. Правда дешевый, но хоть какой-то. У семьи не было столько денег, чтобы удовлетворить все желания ее членов. Особенно альбиноса, который был наименьшей ценностью для родителей. Однажды в порыве душащего гнева Уизерс-младший раскричался, настаивая на ответе на вопрос: зачем они его родили? Мать презрительно сказала: «Неудачный аборт». Лесли заплакал вдвое сильнее и сам спрятался в кладовку на полдня. Все это время он не мог успокоиться, сидел и рыдал, жалея себя и мечтая о другой семье. И вот теперь он обрел некое подобие семьи: этот страшный человек заменял ему отца. А не солгал ли он об опекунстве? Все может быть. Однако он спас парня от смерти, что тоже неплохо и, само собой, достойно уважения и признательности. Но правда ли это? Лесли теперь ставил под сомнение каждое слово Викториано. Вчерашний день показал его лицемерие и жестокость. Забота? Да какая к черту забота! Это просто моральное унижение! Лесли надоело все и всегда терпеть, ощущать, что о него вытирают ноги. Всю жизнь это было, – а может он достоин лучшего? Рубен лежал на кровати и курил. Через несколько дней они уже посетят Чессвика и там решится вопрос о трудоустройстве в «Свободный лес». Денег пока хватало, но в скором времени они закончатся. Да и вообще мужчина не мог просиживать штаны без работы, поскольку, как известно, был трудоголиком. Вынужденное безделье выматывало его. Он хотел действовать в своем направлении, думать и назначать препараты, общаться с пациентами, короче проявляться как психиатр. Пусть машину оставил – зато навыки не потерял и вполне может лечить, быть врачом высшей квалификации. Таких докторов эта больница еще не видела! Он будет лучшим во всем. Он поможет Френсису управлять клиникой. Он будет подбирать персонал. Да и вообще все будет делать – лишь бы заняться работой и получать достойное вознаграждение. Рубен открыл окно и вдохнул теплый воздух. Солнце освещало крыши домов, его лучи проливались золотистой водой на грязный и замусоренный асфальт. Где-то там сейчас Стэндены радуются жизни. Артур – заноза в рубеновой заднице – еще ответит за все, что сделал. И сынок его, и дочурка, и женушка. Викториано не тяготило предстоящее массовое убийство, были лишь опасения насчет полиции. Да, они появились снова: кто знает, какого качества сейчас специалисты-полицейские в Седар Хилле, возможно прислали новых на смену тем, что работали во времена, когда Рубен убил родителей. Он уже убивал и убьет снова. Тем более, что это месть, а месть сладка. Его способности все равно не раскроются, да никто и не поверит. Он просто будет важным свидетелем. Он не станет навлекать на себя подозрений. Одобрила бы Лора месть за себя? Если бы можно было вызвать ее призрак и спросить… Чистый трепетный ангел, смогла бы она простить его за это? Она была слишком религиозна, чтобы допустить такое для брата. А еще слишком добра. Она бы не стала мстить, если бы выжила вместо него?.. Кто знает. Все же она была способна на глубокие чувства. Гнев тоже глубок, он является отражением внутренней боли, надломленности, неустойчивости. Уизерс сегодня показал себя. Викториано не ожидал, что этот малыш способен на такую наглость. Он всегда подчинялся, словно овечка, а теперь надел волчью шкуру и завыл о своем достоинстве. Почему оно проснулось именно вчера и сегодня? А что раньше? Он был слишком запуган? Теперь страх уменьшился? Почему? Что мужчина сделал не так? Что он допустил? Может, он был чересчур строг и сломал паренька? Но если бы он сломался – он бы подчинялся. Да, в нем еще полно сил на сопротивление. Как бы вновь заставить его подчиняться и не отсвечивать, что он делал всю жизнь? Это переезд его так изменил? Или то, что Рубен купил ему карандаши, хотя мог и не делать этого? Неблагодарный щенок! Викториано поджал губы в жесте отвращения, а потом затянулся второй сигаретой. За окном запела овсянка. Она надрывалась и раздражала. Психиатр поднялся с постели и прогнал птицу. Если Уизерс не подчинится еще раз – будет связан на всю ночь, – решил Рубен. Тогда он подумает над своим поведением и будет покорным. Вечером Лесли молча забрал еду и съел в своей комнате. Рубен запретил ему смотреть телевизор, а, чтобы проверить, выполнит ли альбинос его наказ не включать ящик, ушел за продуктами. Ну и вообще нужно было закупиться. Альбинос лежал в постели, погруженный в тяжелое нервное напряжение. Что если его и правда свяжут? Если хотя бы одно правило не будет соблюденным – его накажут? Но как тогда защититься и отстоять себя? Нет, уж лучше быть связанным и сопротивляться, чем глотать злые слова. Лесли решил, что выдержит, и даже ни разу не заплачет. Все же он – мужчина. Странно, но мужское начало в нем проснулось именно сейчас: до этих дней он чувствовал себя кем-то бесполым, не похожим на человека вообще. Он был скорее бледным манекеном со страной чудес в пластиковой голове. А может у него и нет никакой шизофрении? Доктор Гласс мог бы сказать ему правду! Диагноз всегда висел над Лесли камнем, но тот старался этого не замечать. Его поставил именно этот. А разве он прав? А что же тот психиатр, Корнер? Он не отрицал наличие у Лесли кататонической шизофрении. А что, если спросить у этого Чессвика? Пусть диагностирует, все равно. Лишь бы не этот! А, пошло все к черту! Лесли встал с кровати и включил телевизор. По ящику шли местные новости и сводка погоды. И тут Лесли показалось, что ведущий зовет его. Сначала парень ощутил, что погоду рассказывают именно ему, а потом услышал, как ведущий говорит: «Эй, парень! Купи содовую за три доллара! Иди сюда!» Уизерса передернуло. Напряжение нарастало, мужчина на экране все звал его, а Лесли сидел как завороженный. Скрип ключа в замочной скважине. Лесли едва успел очнуться и выключил телевизор, со скоростью света влетев в свою комнату и закрыв за собой дверь. Рубен топтался на кухне, выгружая тяжелые пакеты. – Уизерс! Хватит прохлаждаться, помоги мне заполнить холодильник! Лесли не отреагировал. Мужчина с телеэкрана все еще говорил своим голосом у него в голове, и это вызывало мучительную дрожь во всем теле. Он боялся телеведущего, он понимал, что тот убьет его. – Уизерс! Дверь распахнулась. – Какого хрена лежишь? – зашипел психиатр. – Ты же ясно меня услышал! Лесли дрожал. Рубен заметил это. – Что с тобой? Лесли держался и молчал, хотя очень хотелось рассказать о мучительных галлюцинациях и преследовании его ведущим. – Ничего. – Я же все прекрасно вижу! Почему ты дрожишь? Альбинос молчал. Его сильно что-то мучило, а что – Рубен не понимал. Может, стоит быть помягче, может, у него галлюцинации? – Ты что-то видишь? Слышишь? Скажи мне. И тут Лесли прорвало. – Ведущий из телевизора зовет меня и хочет убить! Он зарыдал. – Я запретил тебе включать телевизор, кстати. Ну да ладно, разберемся потом. Видишь, что ты натворил? Если бы не ящик – ты бы спокойно мне помог. Опять бунт? – П-п-п-простите… Я н-н-н-н-не хотел… – Ты же пил таблетки? – Пил, н-н-но все равно… Рубен вытер рукой лицо от лба до подбородка. – Сейчас ведущего нет, слышишь? Думаешь почему я запретил тебе смотреть телевизор? Чтобы насолить? Ты должен быть в покое, ясно? Сиди рисуй, а к телевизору больше не подходи. Понял? – П-п-п-п-понял… Викториано тяжело вздохнул. – Подойдешь ко мне как пройдет. Уколов аминазина или галоперидола у меня нет, чтобы купировать психоз, тебе придется бороться самому. Это должно пройти. И ушел готовить ужин. А Лесли лежал и мучился образом ведущего, который приобрел уродливые черты лица – расплывшуюся маску – и маячил перед парнем, как только тот закрывал глаза. Через пару часов прошло. Лесли забрал порцию еды, съел, отнес тарелку на кухню и помыл ее. Хороший мальчик. Опять. – Ты в порядке? Лесли положил тарелку в шкаф. – Да, все нормально. В четверг утром Лесли позавтракал, а потом уселся за раскраску. Рисовать надоело, теперь он раскрашивал. Ему, кстати, не купили сенсорную игрушку, а он очень ее хотел. Но не просить же! «Легкая форма аутизма и задержка психического развития», – помимо шизофрении значилось в его карте, которые больным давали читать. Рубен еще в «Маяке» объяснил пациенту, что ему показаны сенсорные игрушки. Его родители вряд ли знали, что это вообще такое. «Ее можно сжимать, теребить, катать в пальцах и так далее. Это поможет тебе избавиться от негативных мыслей и занять руки». «А где такую можно купить?» «Иногда они продаются в торговых центрах: там есть все и даже больше». «Вы можете мне ее купить? Мама с папой меня оставили здесь…» «Ты все же интересный пациент, попробую». И не купил. Все его слова – ложь. Лесли ненавидел ложь и не врал сам. Только иногда родителям, чтобы не наказывали. И теперь он старался скрывать, чтобы не врать. Вчера он, конечно, сплоховал, но деваться было некуда: он был в таком ужасе, что не мог оставить это все при себе, а рядом был живой человек, пускай и с черным сердцем. И ведь он даже не ругался… Он добр только тогда, когда Лесли плохо?.. Парню надоело думать, он очень хотел тишины в голове. Сейчас у него один путь – не подчиняться. Но у него это, похоже, плохо получается, ведь он зависим от этого мрачного человека с игольницей вместо души. Лесли не переносил его лица, если он был в гневе. Эта маска Фантомаса преследовала парня, холодила кровь. Может, ему научиться молиться? Молитву можно и придумать, Бог все равно его услышит, если он так справедлив и мудр, как говорится в Библии. Или нет? – Уизерс, таблетки! Что же делать? Разве он еще не пил таблетки? Лесли не мог сдвинуться с места, парализованный страхом и неуверенностью. – Я что тебе вчера сказал? Свяжу и глазом не моргну. Если нечем – найду. Уизерс раз... Шипение действует мгновенно. Парень со всех ног побежал на кухню, выпил таблетки… И тут его больно схватили за локоть и заставили посмотреть в лицо. – Почему я должен тебе напоминать? Ты понимаешь нормальный язык? Парень перевел глаза куда-то на грудь Викториано. Его лицо не выражало ничего, он просто смотрел в одну точку. – Тебе мало было того, что произошло вчера? Если ты не будешь вовремя пить таблетки – психоз будет постоянно, ты это понимаешь? – Вы типа обо мне так «заботитесь»? Лесли нагло посмотрел в глаза Рубену. – Иногда я вообще сомневаюсь, что вы – человек. Лесли чуть не задохнулся от своей фразы. Рубен смерил его насмешливым взглядом. – А я иногда сомневаюсь, что ты – человек, Уизерс. Люди обычно понимают с первого раза. Рубен отпустил руку парня и тот шмыгнул к себе в комнату. Маленький дурачок решил попроказничать? Он знает, знает, что без таблеток свихнется, но упрямо не слушается! Что за бес в него вселился? Терпеть надоело? Он всю жизнь всех терпел, подчинялся, а теперь решил отыграться на нем? Ну, нет, Рубен не позволит собой командовать, особенно шизофренику. Какая на хрен тут может быть профессиональная этика? Когда пациент перечит врачу – его обычно связывают и заставляют делать то, что нужно. Уизерс уже близок к этому моменту. «Еще раз, – подумал Рубен, – он откажется пить таблетки – его ждут крупные неприятности. Или если выкинет что-нибудь – точно окажется на своей кровати, связанный по рукам и ногам». Раз идиот по-другому не понимает, не понимает, что ему только хуже будет – придется вдолбить в его тупую голову. Рубен вздохнул, чиркнул зажигалкой. Это будет трудный день. Безделье измучило бывшего ученого и теперь он постоянно курил, чтобы избавиться от скуки. Сегодня точно выкурит целую пачку… Он всегда был человеком-действием, всегда что-то делал, творил, создавал, консультировал, управлял… Теперь еще несколько дней нужно терпеть Уизерса и просто лежать на кровати и ждать. Благо, что сегодня четверг, завтра пятница, а потом суббота и Чессвик с его радушными приемами. Рубен помнил, как впервые в сознательном возрасте познакомился с Френсисом Чессвиком. Тогда Эрнесто был особенно зол и называл его сумасшедшим. «Ты крадешь свиные головы и препарируешь их, придурок! Ты нормальный вообще? Да ты конченный псих! Тебе сколько лет?» «Папа, я просто хочу стать врачом…» «О, ты им станешь! Ты побываешь на вскрытии и даже глазом не моргнешь, а только вызовешься сам копаться в кишках мертвеца! Тебе самому не мерзко? Тебе двенадцать лет!» «Мне не мерзко, мне просто интересно…» «Свой интерес засунь себе в задницу, а головы верни! Тебя точно надо показать психиатру!» Вот тогда в голове Эрнесто родилась мысль отвести сына к Чессвику. Френсис был в отпуске и часто устраивал приемы. Эрнесто напросился к нему в гости, чтобы рассказать о том, что творится с Викториано-младшим. Френсис хотел позвать еще Розенблатов, но Эрнесто попросил о разговоре тет-а-тет. Они пришли на обед в дом Чессвика. Тот жил один, давно разведясь с женой, которая не принесла ему потомства. «О, Эрнесто! А ты, я вижу, не один? Давненько я не видел Рубена!» «Ты не видел его с четырех лет – это факт. Я не приводил его потому, что он сам не хотел идти. У нас серьезные неприятности». «Вот как? И какие?» И тогда Эрнесто выложил Чессвику все, что видел. Тот задумался, а потом сказал, что должен сам поговорить с Рубеном, наедине. Мальчик нехотя согласился. «Почему тебе нравится резать плоть животных?» «Потому, что это наука, дядя Френсис. Я хочу стать ученым и врачом, физиологом как отец. Животные демонстрируют схожесть с человеком. Я буду проводить операции и изучать человеческое тело». «А тебе не кажется, что дети твоего возраста увлекаются чем-то другим? Ты общаешься со сверстниками?» «Я общаюсь только со своей сестрой». «А зря. Тебе нужна компания, дорогой». «У меня есть сестра, все остальные мне не нужны». И молчок. Больше ни на какие вопросы маленький Рубен не ответил. Позже, когда уже взрослый Рубен окончил университет, он думал о том, какой же вердикт вынес Чессвик. Он обязательно спросит об этом в субботу, когда начнет рассказывать все то, о чем старик не ведает. Старик определенно скажет, что Викториано – психопат с детства. Рубен сам понимал, что не может испытывать сочувствие, только рационализировать, как это обычно делают люди с расстройством личности, это началось еще с циничного препарирования свиных голов. Он это понимал и сам, но все равно было любопытно услышать это от другого человека. Дело было еще в том, что Рубен не хотел меняться никому в угоду. Даже если он психопат, ему все равно. Психопаты тоже как-то живут на белом свете. И Чессвик не скажет ничего нового, должно быть. «А ты общаешься со сверстниками?» Зачем Рубену сверстники, когда есть Лора? Ее одной хватало маленькому мальчику для счастья. Больше ни с кем он не шел на контакт. Возможно, это признаки шизоидного расстройства личности. Тогда, значит, смешанное… Время покажет. На следующий день, в пятницу, Рубен жарил курицу и напевал блюз. Уже завтра решится его судьба! Нет, Чессвик ему не откажет. Самое главное – чтобы были вакантные места. Больницам всегда требуются врачи. Пациентов, должно быть, завались, а лечить их мало кто согласится. Психиатры из больших городов обычно неохотно едут в маленькие. Он один такой придурок, что согласился бы и на это… Но выхода нет. – Пей таблетки. Лесли медленно подошел к столу, на котором лежали лекарства и стоял стакан воды. – А если я не хочу? – Мало ли что ты не хочешь. Пришлось выпить под пристальным взглядом доктора. На вечер Лесли приготовил Рубену сюрприз: он откажется пить таблетки на сто процентов, а если его попытаются связать – будет драться. Он отстоит себя! Он – мужчина! И плевать, что бывший ученый будет злиться, пусть себе злится сколько влезет. Ему полезно. А что, если он выгонит парня на улицу? Этого-то Лесли и боялся. Вдруг какая-никакая, но ответственность, с которой к нему относятся, улетучится навсегда? И его просто бросят… Кроме доктора Гласса в его жизни больше ничего нет. И это невыносимо. Невозможно. Мучительно. Но все же стоит немного побесить его, чтобы он не думал, что всесилен. Лесли раскрашивал, смотря в окно. Стало очень тепло, южный ветер вспучивал и шевелил шторы, добирался до альбиноса и приятно холодил бледную кожу. Ах, как хочется посмотреть на гигантские каньоны! Поехать бы с Амандой и Яном на большом джипе – покататься! Лесли замечтался. Какие они, каньоны? Он видел их только в школе на картинке в учебнике, где рассказывалось о природе их родного края – Америки. Такие ли они огромные, как их описывают? А что, если упасть? Разобьешься? Наверное. А если… прыгнуть туда с парашютом с огромной высоты? Вот это будет круто! Кстати, он давно мечтал о велосипеде. Едешь, рассекая воздух, ветер в лицо, свобода… Но родители никогда бы ему не купили не то что велосипед, но даже роликовые коньки. У этого просить тоже бесполезно – пошлет в задницу. Остается только мечтать. Как там Аманда, Ян, Люция, Айна и другие? Что с ними делают? Наверное, их всех давно убили или сломали им мозг… Лесли вспомнил чертежи и большой мозг в капсуле. По-видимому, их ждала такая судьба. Выбрали кого-то – и засунули в машину. Убили. Уничтожили, оставив лишь мозги. А что, если это Аманда – девушка, которая стала ему настоящим другом? Умная, добрая, верная, ласковая… И красивая. Но он уже ничего не сможет сделать – он в другом штате, за тысячи километров, сбежал и находится в розыске. Удивительно, но эти зеленые таблетки помогают справиться с эффектом того укола. Ему еще дают кветиапин, или галоперидол… Он не помнил. По крайней мере он пил и то, и другое. А что, если спросить? Лесли вышел из комнаты и постучался. – Чего? Рубен, как обычно, валялся на кровати, читал газету, купленную вчера, и дымил. – Какие таблетки вы мне даете? – Кветиапин и арипипразол. Луразидон ты уже не принимаешь, его меняли с этими двумя препаратами. – А что это за таблетки? – Нейролептики. Чтобы ты не видел и не слышал всякое дерьмо и не застывал в одной позе, как с тобой обычно бывает. – Н-но я н-недавно слышал ведущего… – У тебя хроническое заболевание, которое до конца неизлечимо. – Это н-н-не прекратится? Лесли был расстроен. – Я тебе еще в «Маяке» об этом говорил. Возможно в будущем придумают какой-нибудь препарат, который позволит тебя вылечить. Но сейчас – никак. Когда Рубен курил – он был спокойнее. И на глупые, с его точки зрения, вопросы отвечал спокойно. – А что де-лают с остальными реб-ятами в корпорации? – Без понятия. – Рубен выдохнул кольцо дыма. – Должно быть, эксперимент продолжают. Без меня. Уроды. Он кашлянул. Внезапно нахлынуло отчаяние. – Вам грустно? Лесли не понял, почему у него это вырвалось, но слова никуда не денешь. – Они отобрали у меня все, что я создал. Ты сам убедился, какова она. У нее есть личность, воля и сознание. Она была мне дорога. – У машины есть личность? – Да. – Это же невозможно! – Возможно, Уизерс. Я сам убедился в этом. Я говорил с ней. Она мыслит, как самостоятельная единица. У нее своя логика, своя мораль. Это открытие принесло бы мне баснословные деньги и мировую известность, не будь против меня заговора, который и привел к тому, что мы здесь. В нищете. Никому не известные. Ты бы, кстати, тоже смог прославиться. – Как? Он тяжело вздохнул. – Иди к себе, мне нужно побыть одному. Лесли тут же ушел. Он сел за раскраску и задумался. Машина правда так дорога доктору Глассу, словно родное дитя. Но как бы Лесли смог прославиться в связи с ней? Не поместили бы его мозг в машину в будущем? Он содрогнулся от этой мысли и прогнал ее. Все равно теперь этого не будет. Шанс – один из двенадцати – затерялся в смертях, страхе и дружбе. Он бы не позволил кому-то из друзей умереть. Он бы боролся за него или нее до конца! И они бы боролись за него. Лучше бы не было никакой машины. Никакого «Мобиуса». Никакого «Маяка». Лучше бы у него были любящие родители, братья и сестры. Лесли тяжело вздохнул. За окном заливалась овсянка. Вечером сердце парня ожесточилось. Он все продумал. Как только его позовут пить лекарства – он откажется. Как только начнут угрожать – нахамит. Как только снимут ремень, чтобы его связать (больше нечем) – он начнет атаковать. Никогда больше он не позволит собой помыкать! Он стиснул зубы, поужинал и лег в кровать. – Уизерс! Таблетки. Лесли лежал. – Ты не слышишь? Иди пей лекарства! Ты, видимо, сильно хочешь, чтобы тебе стало хреново! Лесли лежал. – Ты напрашиваешься? – Напрашиваюсь! – внезапно рявкнул парень. – Ну, держись! Если через пять минут не выпьешь – тебе капец! Прошло пять минут. Они тянулись, словно часы. Лесли лежал. – Уизерс! И тут парень выглянул из своей комнаты и показал Рубену неприличный жест, нагло улыбаясь. – Да пошли вы! Я – не животное, чтобы мной командовать! Вы меня достали! Слышите?! Мне плевать! Я хочу домой, а вы держите меня в плену! Вы убили моих друзей и хотите убить меня! Мразь! СВОЛОЧЬ! Я ВАС НЕНАВИЖУ!!! Он перешел на крик. Рубен тихо зашипел ругательства и начал снимать ремень с брюк. Лесли слез с кровати и приготовился защищаться. Викториано распахнул дверь. – Напросился! Лесли с воплем набросился на него. Началась потасовка. Лесли кричал, пытаясь вырвать у мужчины ремень, а тот пытался схватить его за руки. Драка продлилась меньше пяти минут – и Лесли связали руки. Тогда он начал лягаться, пытаясь выбраться из железной хватки психиатра. – Ах ты поганец! Маленькая бешеная тварь! Будешь связан на всю ночь, понял?! – Да пошли вы в задницу, вы – моральный урод! ВЫ – ДЕРЬМО!!! В кладовке Рубен нашел веревку. Уизерс не переставал вопить и изрыгать ругательства, пытаясь распутаться, но ничего не выходило. Мужчина пришел в комнату парня с веревкой, силой поместил того на кровать и с трудом, но связал ему ноги, а потом прицепил ремень к ободку кровати. Лесли был пойман в ловушку, как животное. Парень сорвал голос и кашлял, а через несколько секунд начал рыдать. Таблетки засунули в рот и заставили проглотить. Отчаяние душило его. Он смертельно устал. – Отпустите! Простите меня, умоляю! Умоляю, развяжите! УМОЛЯЮ! Я БУДУ ПИТЬ ЛЕКАРСТВА, БУДУ! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ!!! НЕ НАДО НА НОЧЬ!!! Рубен смотрел на это, хищно улыбаясь. – Это твоя судьба, Уизерс. Ты совершенно ничего не понимаешь. Я пытался с тобой по-хорошему, но твоя наглость все изменила. Ты оказался совсем не тем, кого из себя строишь. – НЕ НАДО!!! – Будешь орать – заклею рот! Полежи и подумай о своем поведении. И ушел. Оставил. На всю ночь. От ужаса его положения парня начало трясти. Ему, казалось, не было так плохо со времен связывания его в «Маяке». Это произошло восемь раз за три года. Но этих восьми раз было достаточно, чтобы сформировать у парня страх людей. И родители, и клиника сделали из него сломанного человека. Разбитого. Разучившегося радоваться до встречи с доминантами. Но теперь их нет. Есть только он. Лесли рыдал четыре часа до посинения, его лицо опухло, он стал задыхаться. Это услышал Рубен из соседней комнаты. Он отправился на кухню и налил воды в стакан. – Выпей воды и успокойся. Лесли отпил из стакана. Из его носа текли сопли, глаза были красными, все лицо – тоже. Рубен смотрел на него с отвращением. – Я ложусь спать, завтра важный день. Услышу хоть звук – прибью. И захлопнул дверь. У альбиноса болели руки и ноги. Невыносимо ныли. Казалось, их выворачивают наизнанку. Привязан он был очень крепко, поскольку сильно разозлил психиатра. Тот никогда не связывал сам, но бесчисленное количество раз видел, как это делают санитары. В том числе видел, как связывают Уизерса. Первый раз его связали за то, что он напал на одного из пациентов и вылил на его голову суп. Второй – за то, что не хотел пить таблетки и устроил истерику. Третий – за то, что попытался укусить медсестру, когда она хотела поставить ему укол аминазина (укол все равно был поставлен). Четвертый раз парня связали за то, что он снова не хотел пить таблетки. Пятый – за то, что пытался сбежать. Шестой – тоже. Седьмой – за отказ пить лекарства. Восьмой – за то, что сломал стул в столовой. Это происходило на протяжении года, в последующие два года он вел себя смирно, что называется, был паинькой. Рубен помнил все будто это было вчера. Такое сосредоточение на одном пациенте пробудило в нем воспоминания, связанные с ним. Его скетчбук, хранившийся в тумбочке, его странные рисунки, его молчание на сеансах, его… любопытство? Рубен замечал, что тот хочет, чтобы к нему прикоснулись, жаждет внимания от врача. Лесли иногда ходил за ним хвостиком, это происходило на протяжении второго года его лечения. Иногда он очень раздражал, но Рубен этого не показывал. Оно и понятно: родителей нет, можно сказать, парень – один на целом свете. Словно сирота. Жалости или сочувствия Викториано не испытывал, но все же хотел помочь ему из врачебного долга. А ведь Уизерс никогда не делился с ним тем, о чем мечтал. Рубену сообщали, что парень сутками лежит на кровати с полузакрытыми глазами и фантазирует. Короче, типичный шизоид. Джилл говорила, что он просил ее никому не рассказывать о том, что рассказывал ей. Он делился только с ней. Да и то не всем, о чем думал. Он не слишком-то доверял ей, но в то же время и не мог не вылить часть своих переживаний. Джилл, конечно, доносила все. Парень мечтал о том, чтобы стать растением или животным и жить в сюрреалистической стране грез, которую он описывал женщине. Та с удовольствием сидела с ним в палате, раз была приставлена, и слушала, слушала… Конечно у него болело то, что нет семьи. Он вспоминал детали наказаний. Джилл чуть ли не плакала от жалости, у нее щемило сердце. «А что ты думаешь о своем докторе?» – спросила как-то медсестра, поскольку Рубен велел ей. Ему было любопытно. «Ничего. Нормальный доктор», – буркнул пациент. «Ты его не боишься?» Лесли вздохнул. «Боюсь». «Почему?» «Он странный. Он строгий, как мой отец. Он позволяет делать мне больно». Джилл улыбнулась и сказала, что психиатр не имеет права издеваться над пациентом. Сейчас Лесли вспоминал, как это было и думал о том, что женщина была сильно не права.
