X. Визит
27 ноября 2025 г., 12:41
Еще шаг и не будет пути назад,
Шорох слов зачарует быстрый родник.
Руки проклятой чашей, невидящий взгляд -
Мир мой в ладонях твоих, ученик.
Ответь мне: это ли ты искал?
В этом ли твой удел?
Что ты найти хотел
В королевстве кривых зеркал?
(Тэм Гринхилл – Мой мир в ладонях твоих, ученик).
Ветвистые вены пронзали палевое небо, стелились по нему, пульсировали. Стекла росли из земли, острые, словно разум Архонта – коварного демона, высасывающего душу. Он шел по зыбучему песку, постоянно проваливаясь в кошмарные засасывающие ямы. Но он продвигался вперед. Впереди маячил огромный бешеный фонарь. Он был в этом мире вместо солнца. Безмолвные пески тащили его в себя, но воля была несгибаемой. Криминальный фонарь, он болезненно пронизывал его глаза. Ветер был как будто потусторонний – дыхание призраков. Ногам было очень больно, песок засасывал все сильнее. Ноги горели невыносимо. Фонарь вдруг выпрямился, до этого будучи слегка согнутым, и выбросил страшную волну света в небо, теперь имеющее цвет опала: мучительно разноцветное и переливающееся. С неба посыпались камни. Он изворачивался что есть сил, чтобы они не попадали по спине, но все равно камни били его до крови. БАМ, БАМ! Спина ныла и опухала. Фонарь направил свой свет на него и жег кожу. Кожа становилась горячей, пылала, слоилась, гнила. Так проходили дни, годы и века. Он шел и шел к фонарю – а тот жег его. Эта эсхатологическая картина могла засосать в себя любого сновидца. Потом он попал в тихий незнакомый дом с цветами в больших кадках и длинными коридорами. Было спокойно и тепло. Его мать Лиза сидела на кресле и вязала. Она пригладила волосы, а потом позвала его: «Лесли, сынок?» Лесли обернулся, словно в замедленном режиме, а Лиза потянула к нему руки, чтобы обнять, озаряя комнату своей улыбкой. Лесли сначала испугался, но потом, поняв, что мать не сделает ему больно, примчался к ее креслу и заключил Лизу в объятия. Она улыбалась и говорила ему: «Лесли, сыночек, я тебя люблю, все хорошо, родной, прости меня за все…» Лесли проснулся в слезах. Он не чувствовал ступни и кисти рук. Уже было светло, значит, наступило утро. Но сколько времени? Парень не мог посмотреть на часы, поскольку их в комнате не было. Он попробовал вздохнуть, но из груди вышел только хрип. – Апчхи! Лесли чихнул – и тут же пожалел об этом. Ступни и кисти все еще не чувствовались – зато заболели плечи и спина. Плечи затекли от неудобной позы, спина болела по той же причине. Парень попытался размяться, но ему не давали связанные конечности. Как больно! А что будет, когда его развяжут? Как сильно станут гореть отходящие руки и ноги? Сколько он будет мучиться? – Будь здоров. Викториано зашел в его комнату. Он с любопытством разглядывал лежащего в ужасно неудобной позе бывшего подопытного и улыбался. – Ну, как обстоят дела с бунтами? Лесли молчал. – Руки и ноги чувствуешь? – Нет. – Ну вот и славно. Лицо парня выражало глубокое страдание. – Не делай такое лицо: сам виноват. Тебя развязать? Парень кивнул, не имея сил на речь. Рубен развязал ремень, распутал веревку, а потом издевательски похлопал Лесли по плечу. Лесли повернулся на бок, чего не мог сделать ночью, и положил руки так, как ему удобно. Он все еще не чувствовал их. – Ты спал? – Спал. Голос Лесли был едва слышен. – Сегодня едем в гости, будь готов надеть парик и все остальные приблуды. Сиди и молчи, разговаривать буду я. – Понял. – Иди ешь. Альбинос забрал еду к себе в комнату и умял подчистую: он был так голоден, будто не ел неделю. Руки заболели, но он вынужден был пользоваться ими. Ноги тоже заныли, на них и на руках были кровоподтеки. Обессиленный, он лег на кровать и просто лежал. Рисовать не хотелось, мечтать – тоже. Хотелось просто лежать и смотреть в одну точку. Колодец высох, слезы не шли. Думать тоже не думалось: не было сил. Просто лежать и смотреть, лежать и смотреть… Сегодня они поедут в гости. Стоит как-то скрыть следы на его руках, – размышлял Рубен. Но как? Закрасить? У парня был тональный крем, которым тот мазал руки, шею и лицо, чтобы спрятать необычный внешний вид. Идея тут же возникла! Никак иначе кровоподтеки не спрятать. Браслеты не помогут: их просто нет. Муфта? Зима прошла, а в Колорадо даже зимой их не носят, поэтому было бы подозрительно. Карманов в платье тоже не было. А может… Рубен достал синее платье с белым воротником из шкафа и осмотрел на наличие карманов. Нет, увы. А закрасить следует тщательно: кровоподтеки выглядели чудовищно, будто Уизерса пытали. Сам виноват, маленький идиот, надо же было напасть на него за день до визита к Чессвику! В «Маяке» он тоже дружелюбием не отличался: или не общался ни с кем, или устраивал дебоши. Один только товарищ из соседней палаты, вроде как, его понимал. Но тот тоже был не сильно-то разговорчив. Затюкали родители – и парень замкнулся, хотя, как Рубен уже успел выяснить за три года работы с ним, он с детства не тянулся к другим малышам, в детском саду всегда был один. Он сам ему об этом рассказывал. И дискомфорта никакого не ощущал, не общался не демонстративно, а исключительно из-за шизоидной личности. На фоне сверстников Уизерс выглядел сущим ребенком. Двадцать пять ему не дашь, как ни крути. Максимум пятнадцать на вид. И это было бывшему ученому на руку: пускай его «падчерице» будет пятнадцать. Двадцатипятилетняя «падчерица» наводит на подозрения. Оливия будет послушной девочкой, так?.. – Если сегодня будешь хорошо себя вести – я куплю тебе сенсорную игрушку, – заглянул Рубен в комнату Лесли. Тот не отреагировал. Видно было, что он не специально игнорирует, а просто в ужасном моральном состоянии. – Я больше не сделаю так, если ты будешь пить лекарства вовремя и по первому зову. Бунт был подавлен. Парень лежал на кровати и смотрел в одну точку до четырех дня. Потом его потревожили, заставив собираться. Он замазал лицо и шею тональным кремом, чтобы не был заметен альбинизм, напялил платье, колготки и парик – и выглядел сущей девчонкой. Маскарад парню не нравился, но теперь он решил слушаться, чтобы больше не быть связанным на ночь. В «Маяке» его связывали только на полдня или на день, а ночью он нормально спал. Ночное связывание было восхитительно жуткой пыткой. Как он еще смог заснуть? И сон, что приснился, был ужасен. Мать никогда бы не стала извиняться. Мозг просто из сочувствия подбрасывал Лесли подобные сцены, ибо даже он видел, как хозяину несладко, – решил парень. Потом Рубен замазал кровоподтеки. Лесли дернулся, когда его взяли за руку, но вытерпел. Они вышли на свежий воздух. Лесли вдохнул что есть сил. Стояла чудесная погода, солнце ярко светило, перистые облака бежали, подгоняемые попутными ветром – хозяином неба. Было примерно шестьдесят четыре по Фаренгейту.* Размять ноги было прекрасно, особенно после такой ночи и вечного сидения взаперти. Лесли шел легко, конечности ныли, но он старался этого не замечать. Ветер забирался к нему под платье, холодил половые органы. Вот это удовольствие! Нужно представить, что это прогулка с Люцией и Айной как в мирах STEM, только теперь в реальности. Они бы не оставили его, жили бы с ним вместе, как сестры. В семье он был один, было бы здорово иметь таких сестер! И еще Аманду. Пусть она будет четвертым членом семьи. Если они еще не покинули этот мир. Они подошли к автобусной остановке, сели на скамью и стали ждать. В пять минут пятого подъехал автобус, странная парочка загрузилась в него и поехала в направлении к виллам. Виллы в городе называли «змеиными гнездами» и обходили стороной, поэтому водитель удивился, услышав просьбу высадить их в начале «змеиной» улицы. Городские жители не понимали, что психиатрия – благородное врачебное дело, а не «усмирение психов» (хотя и это тоже), поэтому и к дому Чессвика не приближались. Он жил один, довольный своей судьбой. Вот автобус остановился, и доктор Гласс и его падчерица (ну, или дочь, без разницы) Оливия вышли на посыпанную гравием дорогу. Она резко поворачивала направо, был виден первый особняк, где когда-то жили Розенблаты. Гости отправились направо, шли прямо по дороге, поскольку машин не было видно. Стояла оглушительная тишина. – Ты помнишь, что я тебе сказал? Сидеть и молчать. – Помню. – Имя и фамилию мои и свои помнишь? – Лестер Гласс и Оливия Гласс. – Молодец, так держать. Чессвик меня знает, но это на всякий пожарный. Все равно запомнить надо. Они подошли к дому Чессвика. Рубен постучался в дверь, оснащенную молоточком в виде собачьей головы. О, он вспомнил его! – Да? Голос Чессвика! – Это Рубен с падчерицей Оливией! – О, вы уже приехали? Обед еще не готов, но ладно! Дверь им открыл улыбающийся старик Френсис. Одет он был в дорогой, но потрепанный временем костюм-тройку, с пенсне и лысиной. – Рубен, дорогой! Они обнялись. Рубен тоже сиял, как начищенная монета. – Проходите! Они прошли в дом. Почти ничего не изменилось: все те же клетчатые пледы на креслах, персикового цвета обои, черно-серые полосатые шторы, антиквариат, журнальные столики, диванчики и телевизор, только теперь плазменный. Они присели на диванчик и два кресла, которые придвинули к окну. – А вы, милая леди, значит Оливия? – Чессвик вежливо сжал запястье Лесли, тот сильно поморщился: руки болели. Он как-то раз увидел по телевизору, как делают легкий реверанс, и тут же сделал его, привстав. – Приятно-приятно! Как давно вы – падчерица Рубена? – Э-э… – протянул Лесли. – Полгода, – сказал за него Викториано. Он улыбался, как Чеширский кот. – Я вижу улыбку на твоем лице? Что же, я сразу тебя узнал! – Чессвик убрал с журнального столика вазу с белой розой. – А я – вас сразу узнал! – Что ты, не надо на «вы»! – замахал руками старый психиатр. – Мы – старые друзья! Столько нужно рассказать, не правда ли? – Правда. – Почему ты бросил свою клинику? Рубен рассказал о вербовке в «Мобиус» и своем эксперименте. – Опыты, значит… Но это же негуманно, не так ли? – Старик набил трубку и закурил. – Моя машина – чудо. У нее есть собственное сознание. Чессвик выглядел ошарашенным. Трубка чуть не выпала из его рта. – Да-да. Я доказал это в ходе опытов. Она… общалась со мной, она… – Значит, у нее еще и пол есть? – Есть, это женщина. Самая удивительная женщина в мире! Рубен упивался воспоминаниями и получал искреннее удовольствие от удивления собеседника. Чессвик задумался. – Я думал, что ты станешь ученым, но чтобы настоящим изобретателем… Слушай, я в восторге, я просто… А почему ты, кстати, в университете выбрал психиатрию? А машину когда придумал? Викториано все рассказал. – Я знал! – Чессвик потер руки. – Ты был юным гением, который жаждал славы, понимаю. Ты был таким с детства, просто тебя подавляли… Оливия, а ты как познакомилась с Рубеном?.. Можно на «ты?» – Э-э… – снова протянул Лесли. – Я пришел в приют и выбрал ее потому, что она была мне интересна как врачу. В приюте сообщили, что у нее кататоническая шизофрения. Теперь я лечу ее на дому. Чессвик внимательно оглядел Лесли. Тот опустил глаза в пол и стиснул зубы. – А по вам так и не скажешь, леди! Приличные манеры… впрочем, тут дело воспитания. А Рубен знает, что такое манеры, уж точно! Все же аристократическая семья… – Можно мне п-п-поиграть? – спросила «Оливия» у Френсиса. – Разумеется, играй, у меня на заднем дворе есть мяч, оставшийся от племянников, и баскетбольное кольцо! Я надеюсь, ты играешь в баскетбол? Хотя такое платье… впрочем, пойдем, я провожу. «А Уизерс хорошо сделал: теперь не нужно будет отдуваться и волноваться, как бы не выкинул что-нибудь, – подумал Викториано. – Нужно будет и правда наградить его. Кнут и пряник…» Френсис вернулся и снова сел на диванчик. Его живое лицо выражало умиление. – Какая у тебя славная падчерица – налюбоваться не могу! – искренне сообщил Чессвик. – Только больно скромная. И заикается. Ты работаешь с заиканием? – Работаю. Это она здесь скромная, а дома плохо слушается. – Ты уж не наказывай ее строго, хорошо? – Разумеется. Слушай, мне все эти годы было любопытно… – Какой диагноз я тебе поставил в юности? – Угадал! – Рубен от восторга хлопнул в ладоши и развалился в кресле. – Смешанное расстройство личности с преобладанием нарциссизма. Понятно, что за тобой нужно было еще наблюдать: подросток. Однако предположение было основано на наблюдении и общении с тобой. Но ты и сам, я думаю, все прекрасно знаешь без меня, раз специалист такого уровня. Хотя сам себе диагнозы ставить начнешь – станешь ипохондриком и чокнешься окончательно! Они рассмеялись. – Хочешь чаю? – Хочу. Чессвик отправился на кухню за чаем. Он разлил по трем фарфоровым чашечкам вкусный жасминовый напиток. Старик вернулся и подал чашку Рубену. Тот отхлебнул. – Очень вкусный, по вкусу жасминовый, я любитель подобного. А есть что покрепче? – Давай после обеда, а то я до обеда не пью, – развел руками Френсис. – Могу я закурить? – спросил Рубен. – Конечно! Ох, я так давно тебя не видел, что любое твое действие вызывает у меня улыбку, ты уж прости старика! – Ну, полно, Френсис. Все свои. Рубен затянулся. – Неужели ты так и не женился? Один воспитываешь падчерицу? – Еще чего, жениться! Женщины – зло. Я и один способен обеспечить девочку. Только сейчас с работой проблемы… Я сбежал из Кримсон-сити, а потом сбежал из Айдахо. Рубен детально пересказал историю побега. – А этот… Марсело, он… долго добивался тебя? Викториано не стремился скрывать своей ориентации перед старым знакомым, который знал его с детства. – Он влюбился в меня в тот самый день, когда я поступил в медицинский университет. Очень меня достал. – А женщины? – Были и женщины, но с ними скучно. – Ну ты даешь! Они рассмеялись вновь. – Как же ты изменился, Рубен, дорогой! Хорошо, когда человек с нарциссической акцентуацией реализован в жизни – тогда он получает от жизни настоящее удовольствие… Ох, прости за профессиональную деформацию: вечно я… Но машина осталась у них? – Да, моя дорогая и любимая осталась в «Мобиусе». Не знаю, что они с ней делают. И вряд ли я ее еще увижу. – М-да, грустно… – Чессвик затосковал. – Ощущаешь, что все потерял? – Зато обрел падчерицу. Слушай, разговор насчет работы… – Работать в «Свободном лесе?» Да запросто! Могу прямо сейчас позвонить директору Броуди. Он возьмет тебя – я уверен. Мы с ним на пару управляем клиникой. «Директор? Разве он не хозяин клиники?» Чессвик набрал номер директора Броуди. После пятиминутного разговора, где он расписывал на все лады достоинства будущего работника, он улыбнулся и положил трубку. – Дипломы о квалификации подготовишь – и приходи на собеседование в понедельник. Я уверен, что у тебя все получится! – Спасибо, Френсис. Дипломы, кстати, не под моим именем, а под именем «Лестер Гласс», я попросил сменить имя, и мне разрешили, хотя косились с подозрением. Я продемонстрировал им новый паспорт. – Понятно… «Это наука, дядя Френсис!» О, я помню тот день и твои свиные головы! Рубен рассмеялся. – Да, я был трудным ребенком. – Куда делись твои родители? – Я не знаю, они исчезли. Да мне было все равно: отец запирал меня в подвале после того, как я получил свои ожоги, чтобы никто меня не мог увидеть. Там я читал книги, которые мог украсть, и учил языки. «Не говорить же ему правду!» – А мне он говорил, что ты смертельно болен! – Френсис слегка возмутился. – Тебе все еще тяжело? – Конечно. Мой отец был большой свиньей. Дерьмом. Я его ненавидел. – Эрнесто умел держать лицо и не показывать, что в его семье такое происходит, да-с… Мне жаль твою сестру. – Отпустил. Это была неправда. – Хорошо, если отпустил… Ты же общался только с ней… Самый дорогой человек в мире? – Именно так. – Да, она была изумительной, очаровательной девушкой… Извини, если задел твои чувства к ней. – Ничего, все хорошо. Я… любил ее. – Любил в смысле… – В прямом. Брови Чессвика слегка поднялись, а лицо выражало любопытство. Он даже прищурился. – А она догадывалась? – Догадывалась. Отдалялась с каждым днем, хотя все равно любила меня как брата. – Тяжело было перенести, правда? А ее страшная смерть… Ох, прости меня, Рубен, но я и сам ужасно зол на этих тупоголовых крестьян, которые ненавидели нас, аристократов. Мы когда-то давали им землю и еду – а их потомки каждую ночь перед сном продумывали планы убийств. – Да, так и было. Жаль Линкольн рабство в девятнадцатом веке отменил. – Жаль… Знаешь, я все же налью нам бренди: давай помянем Лору. Чессвик достал два стакана и бренди. Янтарный напиток плескался о стенки бутылки. Бренди был разлит по стаканам. Гость и хозяин дома встали со своих мест и подняли руки со стаканами вверх, а потом отпили, почтив леди Викториано минутой молчания. – Да, прелестная была девушка… впрочем, твоя падчерица не менее мила. Этот реверанс… Ты научил? Френсис подмигнул Рубену. – Да, я научил. «Это было… неожиданно с его стороны… примерное поведение… Решено, куплю ему то, что он хочет», – подумал Рубен. – Где вы живете? – В Седар Хилле на Блю Ривер. – Насколько у нас? – Не знаю… возможно, навсегда. – Вот как… ну хорошо. В клинике хорошие условия работы. И пусть никто не видел твои статьи, поскольку они под твоим реальным именем – все равно, дипломы не дадут соврать. На кухне начала сигналить духовка. – Ах, обед! Совсем про него забыл! Это скорее ужин, но все же… – засуетился Чессвик. – Я приготовил утку со спаржей по бабушкиному рецепту! Уверяю, будет вкусно! Зови Оливию и садитесь за стол. Рубен отправился на задний двор. Там Лесли сидел и перебирал в руках мяч, боясь нарушить хоть одно негласное правило, которое не знал. Боялся опять быть виноватым. – Уизерс, пойдем обедать. И подал руку. Лесли боязливо потянулся своей рукой к его. Рубен повел его под локоть, тот запинался и постоянно поправлял платье. – Держись увереннее: бояться Чессвика не стоит. Это добрейшей души человек. «В отличие от вас», – подумал про себя альбинос. Они сели за стол. Чессвик, снова активно запротестовавший (когда Рубен сказал, что сам обслужит себя и Оливию), разложил утку со спаржей по тарелкам. Они принялись есть. Утка была настолько сочной и вкусной, так разваливалась, когда ее ломали, что Лесли глотал, почти не прожевывая. Спаржа оказалась солоноватой и тоже изумительной. Специи приятно дополняли обед. – Вот это я понимаю: кулинария! – улыбаясь, сказал Рубен, указывая на хозяина вилкой. – Спасибо, дорогой, я для вас с Оливией старался. Лесли все съел и сидел – ждал указаний. Понемногу и остальные доели обед. – Иди, поиграй, – бросил ему Викториано. Парень было привстал – но тут вмешался старый психиатр. – Оливия, оставайся, хочу и с тобой пообщаться! Лесли кивнул, и они снова переместились в гостиную. Чессвик снова набил трубку и стал дымить. – Дорогая, хорошо ли тебе с нашим профессором психиатрии? Лечит? – Он улыбался и слегка щурился, словно хитрый кот. – Х-х-хоро-шо, лечит, – выдавил из себя Уизерс. И машинально обтер жирные от утки губы рукой, смазав с кистей тональный крем. Кровоподтек стало слишком видно, чтобы Чессвик его не заметил. Он тактично промолчал, но решил серьезно поговорить с Рубеном по поводу воспитания. «Правильно говорят: не давайте психопатам детей», – вдруг промелькнула крамольная мысль. Отчасти он понимал, что это стереотип, что так думать нельзя, но видел воочию подтверждение народной психиатрической мудрости. – Оливия, хочешь взглянуть на мою коллекцию картин на втором этаже? – предложил Френсис. – Х-х-х-хочу, – сказала «Оливия». Он проводил парня на второй этаж, а вернулся с серьезным и даже грустным видом. – Что-то случилось, Френсис? – словно ничего не понимая, спросил Викториано. – Твоя падчерица подавлена. Что у вас вообще происходит в семье? – взволнованно спросил Чессвик. – Почему на ее руках такие чудовищные кровоподтеки? Ты связывал ее на днях? – Она не хотела пить лекарства. Я же говорил, что дома она не слушается. Френсис не знал, что сказать. – Это ужасно. Ты сам понимаешь, что сделал? Она будет бояться тебя всю оставшуюся жизнь! Тебе это нужно? Ты хочешь подавлять ее? Зачем тебе быть как… как твой отец? – Чушь! – рявкнул Викториано, но потом успокоился и заговорил мирно. – Я понимаю, что поступил неправильно. Я… извинюсь перед ней, – едва выговорил он. Конечно, извиняться он не собирался. Чессвик понял это сразу. – Рубен, тебе нужно учиться контролировать себя. Как давно ты был на супервизии? – Я никогда на ней не был. Я никому не доверяю. Чессвик совсем поник. – А надо, Рубен. – Хочешь сказать, мне самому надо лечиться? – фыркнул бывший ученый. – Давай начистоту, хорошо? – Чессвик сделал примирительный жест. – Да, тебе стоит сходить к другому специалисту, чтобы не разрушать жизнь девочки. Раз уж ты взялся воспитывать – учись этому, ладно? То, что ты сделал – недопустимо. Девочка будет ненавидеть тебя. По ней видно, что она боится. Она буквально живет в страхе у вас дома. – Это… так заметно? – Заметно, Рубен. Подари ей что-нибудь и извинись, пожалуйста. И не делай так больше, прошу. Так нельзя. – Понял. Раскаяния и понимания на лице Викториано Френсис не увидел. «Вот как живут люди с расстройствами личности без лечения, – с ужасом и грустью подумал старик. – Девочка не виновата, что больна, а он будто не понимает. Понятно, что отец сделал его бесчувственным и безжалостным, но это… Это нельзя понять». Он допил до конца полстакана бренди, Рубен – тоже. Они разговаривали до девяти вечера: многое нужно было вспомнить, многое – обсудить. Изобретатель рассказывал о своей жизни в «Мобиусе», о пациентах «Маяка» и университетских буднях, а Френсис не переставал удивляться экстраординарности старого знакомого. Провожая гостей до двери, Чессвик обнял Рубена и поцеловал ручку Оливии (Лесли сморщился снова). – Помни, что я тебе сказал о воспитании. До свидания, дорогой! – До свидания. Они шли по вечернему шоссе до остановки. Парня била дрожь потому, как он выдал себя и Викториано в гостях. Что за нагоняй его ждет? – Ты хорошо себя вел и заслужил подарок. «Что?!» – П-п-подарок? Лесли не верил ушам. – Завтра я съезжу в Денвер и куплю тебе сенсорную игрушку. Лесли просиял. Дрожь прекратилась. Вот это да! Подарок! – Правда? – Правда. Они доехали до дома в молчании, но Уизерс впервые за долгое время был счастлив. Ему купят игрушку! Он будет целый день сидеть и теребить ее. Круто! От этого даже не ожидалось. Значит, он не злится из-за того, что парень показал руки. Тем лучше, значит наказаний не будет. А еще он обещал, что не станет связывать его. Обещания – ложь… Он постоянно врет. Постоянно у него какие-то тайны, он скрытен. Но ничего, деваться все равно некуда. Дома Лесли снова принялся рисовать. Руки болели и ноги ныли, но уже не так сильно. Было около одиннадцати, когда Рубен позвал его к себе в комнату. Лесли сел на стул перед кроватью своего мучителя и опять, против своей воли стал мелко дрожать. Почему он всегда дрожит, если его зовут к себе? – Френсис сказал мне извиниться перед тобой. Я этого делать не буду, но обещаю больше не связывать тебя. А ты обещаешь пить лекарства? – Обещаю. Мне они нужны. – Вот, разумная мысль. Покажи руки. Лесли показал. – Подойди ближе. Парень осторожно подошел, и Рубен аккуратно взял его за запястья. Тот поморщился. – Вижу, больно. Болеть будет пару дней. Он провел большим пальцем по ульне, поднимаясь выше. Почему-то ему понравилось трогать альбиноса и видеть, как тот смущается. – Что же ты тогда указал на карте в лесу… может, что-то обо мне? Как он прав! Как он видит его насквозь! Лесли покраснел. – Что с лицом? – Рубен был готов заржать и едва сдерживался. – Я догадывался еще тогда. Какого рода твои чувства? Уизерса пронзила волна. Он ужасно испугался. – Я х-х-хотел, что-бы вы были мне как… отец, – выдохнул он. – Ну-ну. Ты бы мне сразу это сказал, а тут скрываешь… Может мне тебя трахнуть и тогда ты сам поймешь? Смех почти прорвался из недр рубеновых легких. Давно он так не забавлялся! Он вспомнил, как в шутку хотел засосать Уизерса, чтобы Хименес заревновал. Так это, выходит, и не шутка? Четыре года прятал… Все понятно. Маленький шизофреник его желал. Только, скорее всего, не понимал сам. Его ангельское воображение не способно создать какой-то подобной картинки с ними двоими. – Что сделать? И тут Рубена прорвало. Он смеялся примерно минуту, до слез. – О, господи, ха-ха! – все не мог отсмеяться он. Но потом посерьезнел. – Ладно, иди к себе, с тебя достаточно. Не буду тебя трахать, я пошутил. Умирая от стыда, Лесли убежал к себе. Что такое «трахать?» Он гадал и пытался понять, что это за слово. А Рубен понял, что возбудился от чужого стыда. С ним и раньше так было, но чтобы так сильно… Тьфу, да что за хрень? Это чудо вообще не может никого возбудить! Он никогда не узнает, что такое секс. Он сам не понимает, что чувствует. Но смущать его – это отдельный аттракцион! Чистый ягненочек услышал слово «трахнуть!» Рубен прыснул снова. Какой ужас! Бедный мальчик, его смущают! А ведь смесь страха и желания – очень интересный коктейль. Можно поэкспериментировать над ним в очередной раз, только… иначе. *18 градусов Цельсия.
