Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Я ветер за гранью, сорваны маски, Я твою мантру чувствую кожей. Алые реки, мёртвые сказки: Себя потерял – меня приумножил.

(Линда – Ответ 21).

Лесли купили сенсорную игрушку, и он мог часами ее перебирать. Это был кубик с кнопочками, вертушками и всякими штучками. Теперь даже телевизор был не нужен: все внимание сосредотачивалось на кубике. Нет, парню не было скучно этим заниматься, у него было свое представление о скуке. С детства он любил перебирать что-то в руках, особенно игрушки. Он обнимал плюшевого зайца Эдварда и дергал того за уши, заяц был его единственной игрушкой. Как-то он подсмотрел, как мать смотрит по телевизору фильм «Эдвард руки-ножницы» и мальчику очень понравился этот герой, в честь него он и назвал зайца. Рубен сходил на собеседование в понедельник и уже неделю работал в клинике «Свободный лес». Директор Купер Броуди – молодой и неожиданно длинноволосый мужчина, оказался очень дружелюбным и умным человеком, разбирающемся в людях и умеющем видеть профи, который тепло принял нового врача, рассказал о том, что старый Чессвик помогает ему, молодому, управляться с больницей, и тут же выдал неофиту пациентов. Это были люди из Денвера с шизофренией и биполярным расстройством, а также одна женщина из самого Седар Хилла с послеродовой депрессией. Со всеми он справлялся, с хирургической точностью назначая препараты. Осталось только посмотреть, подойдут ли они пациентам, не будет ли обратной реакции и побочных эффектов. Судя по разговору с ними и пометкам в картах, они эти препараты еще никогда не принимали, к примеру шизофреник Джон никогда не принимал трифлуоперазин. Все новое может оказаться неожиданно полезным. – Вы мне нравитесь, мистер Гласс. Но я еще посмотрю за тем, как вы работаете. Я не психиатр, я просто делец. И филантроп. Но я вижу профессионала насквозь. – Рад, очень рад. «Как же противоречиво он говорит!» – Значит, у вас своя клиника в Иллинойсе была? А почему продали? – Слишком дорого брал с родственников и потому мало получал заявок. – Сколько брали? – Пятьсот долларов в сутки. – Это немного. В Иллинойсе много богатых людей. – Но и бедных много. А болеют чаще всего бедные. – Я бы поспорил, но вам виднее. Были ли сложные пациенты? – Да, был один… У парня кататоническая шизофрения, аутизм и задержка психического развития одновременно. Родители заплатили за первую ночь – и перестали платить, оставили его в клинике, отказались. На три года. Не выгонять же его!  – Да, конечно. Вы, должно быть, еще и психотерапевт? – Иногда. Знаю методики. Изобрел гипносинтез – метод, успокаивающий любого. И не только успокаивающий. Проверил экспериментально, даже писал статьи. – Будем счастливы, если у нас появится такой врач. Вы будете работать уже сегодня? – Думаете, ради чего я пришел? Конечно. – Тогда держите карточки. Энни Эйр, Петер Ханнесберг и Джон Смит. Это ваши первые пациенты. Джон – гебефренный шизофреник, самый сложный, с ним не справляются врачи. Именно поэтому я спросил о том, были ли у вас подобные случаи. – Были. Много. Справлюсь. – Тогда удачи! Тогда удачи. Была пятница, всего лишь ночь перед заслуженными выходными. Стоило классно отдохнуть. Рубен готовил ужин, насвистывая джаз. Все складывалось как нельзя лучше: никаких снайперов, только хорошая ответственная работа. Наконец-то он мог действовать, как привык, наконец-то мучительная невыносимая скука в прошлом! «Может мне тебя трахнуть и тогда ты сам поймешь?» Фраза вертелась в голове альбиноса. Что такое «трахнуть?» И что он поймет? Лесли все еще не мог сообразить, а что же он испытывал все эти годы. «Я хочу, чтобы вы мне были как… отец». Он лгал. Лгал себе, в первую очередь. Никаким отцом он своего доктора не видел. И любовью свои чувства назвать не мог. Любовь была очень абстрактным понятием, оно не описывало то, что он испытывал. Что же это? Когда-то он случайно подсмотрел, как его отец пялился в ящик глубокой ночью. Там показывали двух… обнаженных людей, которые делали что-то… стыдное. Отец что-то делал под одеялом. Лесли ощутил волну, когда увидел это видео. Теперь он вспомнил, что волна была в детстве, один раз. Ему было около одиннадцати. Робея, он подошел ближе – и отец услышал, а после и увидел его, оглушительно закричал, изрыгая проклятия, и вышвырнул сына в кладовку, где тот сидел до следующего вечера. Чему так серьезно мальчик мог помешать? И что папа Джейсон делал под одеялом? Потом Лесли анализировал свои ощущения, будучи в больничной палате. Он вернулся к ним неизвестно почему и никак не мог связать двух вещей: зачем люди делают это и почему им нравится. Наверное, это «секс» – загадочное слово, которое он слышал в школе. Но он не заинтересовался им, не стал общаться с одноклассниками, которые говорили о сексе, обычно используя обсценную лексику. Он вообще с ними не общался. Никогда. Они его травили, а значит не заслужили интереса.  Может, «трахнуть» – это и есть секс? Тогда причем здесь чувства? Разве эти люди на экране что-то чувствовали? «Что же ты тогда указал на карте в лесу… может, что-то обо мне?» Да. Да. Да, черт побери! Лесли понимал, что это так, и от этого понимания краснел. Карта желаний окончательно добила его, что это вообще за упражнение? Может, доктор его придумал? Но для чего? Чтобы выведать у парня что-то личное? Но причем здесь «трахнуть?» Разве психологических упражнений недостаточно, чтобы понять его? Он же легкодоступный элемент для врачей. И почему понимать надо «трахнув?» А словами? Что такое Лесли скрывает, что недоступно ему самому? Парень не понимал сам, что прятал. Почему это назвали «чувствами?» Разве он что-то чувствует еще? Лесли смотрел на кровоподтеки на своих руках и ногах. Его связывали. Лекарства он теперь пьет с первого зова. Не мешкает. Не отказывается. Боль о той ночи, когда он не мог повернуться, лежа в ужасно неудобной позе, наседала как разбитый скафандр, как космический вакуум, сжирающий кислород. Больно. Адски. Ненавижу! Руки и ноги уже не болели, но напоминание осталось. «Трахнуть…» Неужели это правда секс? Тогда это непотребство. Они будут… голыми? Оба? Но зачем? Чтобы отвлечься от беспокоящей мысли, парень сел и стал снова вертеть сенсорную игрушку. Он давил на кнопочки, скреб, крутил, всовывал и засовывал детали… Как эти люди на видео?.. Они же там тоже… О, господи! Лесли отчаянно покраснел и радовался, что его никто не видит в этот момент. Наконец он не выдержал. Поужинав, он помыл тарелку, собрался с духом и зашел в комнату Рубена. Тот, тоже уже поужинав, читал местную газету, особенно обращая внимание на криминальную сводку. – Чего? Тарелку помыл? – Помыл. Сэр, а что такое «трахнуть?» Вы мне на той неделе так и не сказали… Рубен прыснул. – Уизерс, это называется «секс». «Значит, правда!» – А что такое секс? Лицо Викториано было похоже на кошачью морду: настолько он был доволен, созерцая чужой стыд. – Как бы тебе объяснить, мой цветочек… Секс – это когда люди раздеваются и обмениваются жидкостями, засовывают друг в друга половые органы. У тебя есть член, ромашка? Лесли опять покраснел как рак, только успев приобрести свой обычный цвет кожи. Он обнял плечи и был готов заплакать. Он знал, что у него есть половой орган, но всегда им только писал. Пи-пи. И все. А что, им еще можно иначе распоряжаться? – Есть. – Ну вот. Не думай ничего, я в те выходные пошутил. Я удовлетворил твое любопытство? – А что можно с членом делать еще? Рубен улыбался, будто только что выиграл в лотерею. – Можно мастурбировать. Небось тоже не знаешь, что это? – Нет. Рубен изобразил в воздухе возвратно-поступательные движения. – Понял? – Не-а… Что это за странные движения? – Короче, ты берешь член, сжимаешь его и водишь по нему рукой. Когда нервничаешь – можешь заняться этим, это помогает расслабиться. А еще это очень приятно. Лесли ощущал, будто он Колумб и открыл Америку. В Америке пятьдесят штатов и много птиц… Он пытался уйти от мыслей о мастурбации. – А вы это делаете? Уизерс чуть не задохнулся от своей смелости. Наглости. Ответ не заставил себя ждать: – Все это делают. А те, кто не делают – или лгуны, или неженки, как ты. Иди к себе и попробуй подрочить сегодня ночью. Глаза Викториано неверно блестели в полумраке коварным пламенем. Лесли засеменил в свою комнату. И зачем он только спросил? Над ним опять посмеялись… А может правда попробовать? Парень лег на кровать, потушив свет. Взять член, сжать, поводить рукой… Он попробовал выполнить это. Правда, было довольно приятно, но страх того, что его могут услышать, отбил у Лесли всякое желание мастурбировать. Примерно через час он снова попробовал, но ничего не вышло: было не то чтобы не приятно, но вообще индифферентно. Он знал, что если помешает соседу, ему крышка, но его так сильно беспокоило все это… Лесли, ругая себя на чем свет стоит, встал с кровати и направился в соседнюю комнату. Викториано лежал на спине в полупрофиль, глаза его были закрыты. Сейчас ему влетит! Лесли пронизывала сильная дрожь. Внезапно Викториано открыл глаза, включил бра, прищурился. – Не спится? А как обстоят дела с тем, что я тебе предложил сделать? – Н-никак… – В смысле «никак?» У тебя не стояло? – Что не стояло? Рубен заржал в голос. – Иди и попробуй еще раз. Все получится. – Я н-н-не могу… п-при вас… – Так ты был у себя в комнате, или нет? – Был, но… – Тебе, что ли, показать? – Как показать? – Ложись на кровать. Тон Рубена не вызывал сомнений: придется ложиться. Он точно что-то задумал. – К вам? – Да-да, ко мне. – И что в-вы будете со мной де-лать? – Я тебя испорчу, ромашка. Альбинос улегся на кровать своего мучителя. – Нет-нет, под одеяло. Лесли послушно залез под одеяло. Он ощущал невероятную, беспрецедентную близость психиатра, от чего колотило так, будто он только что сошел с корабля после шторма. Волосы дыбом встали на затылке. Никогда еще этот не был так близко! Ощущалось какое-то странное электричество под одеялом. Кружилась голова. – Боишься меня? Лесли молча кивнул, смотря на стенку. – Не надо бояться, я еще ничего не сделал. Посмотри на меня. Уизерс с трудом повернулся и поднял глаза. Рубен слегка наклонил голову вбок, словно любопытная птица, и подцепил пальцами подбородок альбиноса. Он поглаживал его по подбородку. Голубая мозаика рассыпалась на серую, стала словно чешуя экзотического животного. Взгляд Рубена был внимательным, обволакивающим, Лесли тонул в его глазах. Он не мог сдвинуться с места, был словно змеей, которую гипнотизировал заклинатель. Рубен провел большим пальцем по нижней губе альбиноса, аж приоткрыв рот от любопытства... А потом начал плавно спускаться рукой под одеяло. Ниже, ниже… Как только рука остановилась на члене, Лесли сжался, словно радужная игрушка-спираль, которая была у его одноклассника. Спираль руки на члене завораживала до такой степени, что парень забыл, как дышать. Он закрыл глаза. Сначала рука только оглаживала его половой орган, а потом, когда тот затвердел, стала двигаться. Лесли втянул в себя воздух и запрокинул голову, она упала на подушку. Казалось, мурашки бежали по всему телу, руки тряслись. Он не мог расслабиться, ему было так неловко, что член тут же упал. Лесли вспомнил, как его связывали эти же руки, что сейчас так близко, так странно, так… сладко? Парень вырвался и убежал к себе в комнату, задыхаясь от ужаса. Что, черт возьми, он с ним сделал? Почему он такой? Почему он совсем другой? Почему не бьет его, не связывает, а… гладит? Много часов он промаялся мыслями об этом. В эту ночь парень не смог заснуть, он постоянно старался дышать тише, чтобы не дай бог не поняли, что он присутствует в комнате. Утром он боялся выйти. На кухню нужно было заходить хотя бы чтобы поесть и выпить препараты. Но он просто не мог. Ужасный, стотонный срам давил на белобрысую макушку и согбенные плечи. Срамное существо. Рисовать он не мог, думать – тоже, раскрашивать или фантазировать – не мог. Хотя если… он попробовал отправиться в далекие миры STEM, в километровый замок со шпилями, где впервые встретил монстра-фрактала Серпинского, изобретенного Робином Бауэрманом… и как тот убил Ребекку. Жуткая сцена сжигания, волдырей, течения дерьма по ногам… Так долго умирала несчастная девушка… Но краткая фантазия не могла развиться в полноценную. Его… рука. На члене. Какой же… – Ты будешь завтракать или нет? Рубен распахнул дверь. В этот момент альбинос сильнее всего в жизни пожалел, что не мог запереться: дверь была без задвижки. – Уизерс, с добрым утром! Алло, гараж! Чего спим? Скоро уж полдень! После вчерашней ночи замаялся? Лесли понуро поднялся с кровати. Он шмыгнул на кухню под внимательный взгляд своего доктора и схватил тарелку с кашей, а потом унесся к себе. Рубену было весело, он буквально питался стыдом альбиноса, и всякий раз хотел большей дозы, словно наркозависимый. Как бы его еще подколоть на вчерашнем? Лесли съел овсянку и отправился на кухню мыть тарелку, иначе его могли отругать. Под все тем же внимательным взглядом, поднимающем волосы на затылке, парень пошел к себе. «Что творится? Что творится, что тво…» – Подойди сюда. Лесли с поникшей головой повернулся на триста шестьдесят градусов и поплелся к психиатру. – То, что случилось вчера, нормально. Тебе просто нужно научиться расслабляться. Хочешь вечером научу? Сегодня суббота, я свободен от работы... да и на работе я пока не очень занят. Хм… можно даже… сейчас. Пошли ко мне. – П-при свете? – Тебя люстра вчера, как я видел, не смущала. Тебя смущал я. Рубен ухмыльнулся. Он отправился к себе в комнату, поманив альбиноса. Тот, подчиняясь, как всегда, отправился за ним. Викториано упал на кровать, потянув Уизерса за собой, тот отдернул руку. – Все еще больно? – Мне п-показалось… – Когда кажется – креститься надо. Ложись. Лесли забрался под одеяло. Рубен положил холодную руку ему на живот. От этого у парня снова пошли мурашки по спине. Он зажмурил глаза, словно готовясь к хирургической операции. – Я не сделаю ничего плохого. Ты – взрослая человеческая особь, так не будь ребенком! Уизерс выдохнул. Но расслабиться не получилось. Рубен, не обращая на испуганное лицо бывшего подопытного внимания, просто повел рукой, огладил впалый бледный живот, а потом потянулся к члену… но снова ничего не вышло. – Кажется я знаю, что нам нужно, чтобы решить эту проблему. Рубен жестами вынудил Лесли сесть на колени и сел сам. Он медленно приблизил лицо к лицу альбиноса – и начал целовать. Тот не понимал, что ему делать. – Копируй мои движения языком, ромашка, – манко произнес мужчина в ухо парнишке. Лесли попытался это сделать – но его язык постоянно сбивали. Потом, вроде как, все выровнялось, они… целовались. Лесли вспоминал, что в видео эти обнаженные люди тоже так делали. Может, в этом загвоздка? Рубен просунул свои холодные руки под футболку парня и стал оглаживать спину, чертить на ней узоры, словно арабскую вязь, скользить по ребрам, по бедрам, как гончар – по глине. Ребра и спина парня покрывались мурашками, руки дрожали. Все тело содрогалось от осознания того, что они это делают. Лесли мечтал, просто молил бога о том, чтобы у него отобрали сознание. Он не хотел понимать, что делает. Викториано засунул руку в штаны подопечного и обнаружил, что эрекция есть. Тогда он обхватил член парня и стал двигать рукой, целуя Лесли в шею. Парень стал задыхаться. Волны наслаждения шли от члена к бедрам, ягодицам, плыли по ногам, вились вокруг бедер. Что это? Это сильнее той волны, что настигала его в прошлом. – Успокойся, тебе будет приятно, – шепнул он снова. Он принудил парня лечь и сам лег рядом, продолжая двигать рукой. Он сдернул с Лесли штаны для собственного удобства, и любовался его экстазом. И тут парня иглой пронзило сильнейшее по интенсивности ощущение, которого он не испытывал никогда: мурлыкающий зверь внутри живота разорвался на мельчайшие части и стал обволакивать его плоть, расползаться по ней, словно лепестки цветка – по воде, словно внутри него что-то разбилось или разлезлось как ткань, сжало каждую кишку, а потом расслабило все до такой степени, что захотелось спать. Он дышал как загнанная лисица. И боялся открыть глаза. – Ну что, понравилось? Лесли расплакался, уткнувшись лбом в грудь Рубена. – Ну-ну. «Я ожидал, что будет необычная реакция, но чтобы такая…» – Я же говорил, что тебе понравится. Он был вынужден еще долго обнимать парня и поглаживать его по спине, хотя, должно быть, совсем этого не хотел. Он подарил цветочку радость оргазма, почти сорвал его. И теперь, он был уверен, парнишка либо привяжется к нему навсегда, и они будут заниматься петтингом постоянно, либо замкнется настолько, что перестанет разговаривать. Или с ним случится ступор. Ох, только бы не сегодня… Рубен не умел выводить из кататонического ступора никак, кроме укола, но уколоть было нечем. И трахнуть все же хотелось, но нужно как-то подготовить. Рубен возбудился сам: он понял, что очень давно не занимался сексом, и желание стало беспорядочным, беспокойным. – Может, разденешься полностью? Лесли молчал. Тогда Рубен стащил с него футболку. Тот нехотя разделся, не открывая глаз. – Глаза будем открывать? Из-за того, что ты зажмурился, я не исчезну. Никакой магии. Теперь Уизерс смотрел ему на ямку между ключицами и едва дышал. У этого существа… есть тело? Оно… худощавое, в нем есть… кости? Его руки волшебны. Но он всегда был чужим. А теперь он… близкий? Нет. После этого дня станет чем-то большим? – Можешь дотронуться до меня, если хочешь. Я тебя не съем. Лесли потянулся дрожащей рукой к шее Викториано, будто выполняя приказ. Что значит его желание здесь? – Я же сказал: если хочешь. Если не хочешь – иди к себе. Лесли обрадовался, что его отпускают, сел на кровати, надел футболку, кое-как напялил штаны и пулей вылетел из комнаты. Рубен чиркнул зажигалкой и принялся снова читать газету, но сосредоточиться не мог. Он думал о том, что в голове у маленького шизофреника, который кончил благодаря его рукам. Утром в воскресенье Уизерс вел себя очень спокойно, даже было скучно смотреть на него. Как бы еще приколоться? – Уизерс, еще хочешь? – Чего? Лесли все прекрасно понял, и щеки его порозовели. – Того, – передразнил Рубен. – Мне кажется, что я сделал не все, о чем ты мечтаешь. – Мы же занимались сексом? Лесли сказал это и подавился консервированной кукурузой. Он закашлялся. – Прожуй, а потом говори. Нет, мы еще им не занимались, это называется «петтинг». Помоешь тарелку и зайдешь ко мне. Рубену нравилась эта игра. Он не ожидал от себя, что когда-нибудь вообще посмотрит на альбиноса в этом плане. А насчет чувств он правда догадывался еще в «Маяке». «Я смотрю, у тебя всего одно тайное желание. Хорошо, нет так нет». Он предполагал, что именно загадал парнишка. Но его предположению довелось подтвердиться гораздо позднее, чем думалось вначале. А упражнение он и правда придумал, чтобы выведать секрет. В психотерапии такого упражнения нет. Но никто не знает, чем занимается главный врач с пациентом во время консультации, и Рубен этим пользовался. Больше ничьи секреты его так не интересовали. Карта была изобретена именно для альбиноса. Чудо природы, нужно же его разговорить! Вечное нытье о родителях уже наскучило, есть ли что-то еще?.. Рубен упал на кровать и принялся ждать. Альбинос слишком долго мыл тарелку, оттягивая поход в соседнюю комнату. Наконец бледная фигурка замаячила в дверном проеме. Он топтался в дверях. – Ведущий предлагал мне купить содовую за три доллара. – Это для тебя дорого? Улыбка снова растягивала губы. Это оттягивание момента было смешным. – Не смешно. Мне было страшно. Плохо от этого. Это… дерьмо. – Чего топчешься у двери? Заходи, гостем будешь. Рубена опять тянуло поржать, он слегка наклонил голову, приняв вид любопытной птицы, что в целом не замечал, но это было ему свойственно. Весь вид альбиноса придавал какой-то зверской силы. Викториано от предвкушения пронзило возбуждение. Лесли вошел и… сел по-турецки на пол. – Вставай, ромашку простудишь. Йогой решил заняться? Да, сэр? Смех уже клокотал в горле, мужчина едва сдерживался. Лесли встал и застыл, смотря в пол. – Особое приглашение нужно? Иди сюда. Уизерс подошел и машинально забрался под одеяло. Лицо было таким, словно тот шел на эшафот. – Срань господня, что опять с лицом? Тебе не понравилось? Катание на карусели получше будет? Леденцы, купленные мамашей? И тут Рубена прорвало, он громко засмеялся. – Не смешно! – вдруг с обидой крикнул Лесли. – Давай не ори, а то в кладовку пойдешь на весь день, – отсмеявшись, серьезно сказал Викториано. – Забыл, как я умею наказывать? Я придумаю специально для тебя что-нибудь новенькое. Еще один крик – и запру, а потом лишу обеда. Лесли вздрогнул, что Рубен ощутил сразу. – Ладно-ладно, не буду тебя пугать: ты и так уж до смерти напуган. Рубен опять подцепил подбородок парня пальцами, почувствовав под ними легкий пушок. У него не росла борода, а значит бриться он не брился. Пушок выглядел по-детски, как, в общем-то, и все остальное в этом чуде генетического надлома. Рубен запоздало подумал, что развращает ребенка. Педофил. Он повернул его к себе и начал целовать. Лесли неумело отвечал, но все-таки отвечал. Делает все по приказу, так даже не интересно… Рубен положил руку на белесую шейку и стал поглаживать и одновременно управлять движениями головы альбиноса. Затем он повел руку ниже дотронулся до сосков под футболкой… и тут парень словно взвыл: соски оказались крайне чувствительными. Интересное открытие, не так уж часто встречающееся. Выпуклость уже чувствовалась, Рубен приспустил пижамные штаны и начал ласкать. Но Лесли изумился и испугался из-за сосков, и эрекции не стало. Он сам не ожидал таких ощущений из-за одного касания. – Ну что опять? Соски тебе потрогать? – Н-н-н-не надо! Лесли собирался сбежать. – Надо. Сам не понимаешь, чего лишаешь себя. И Рубен поднял футболку и стал ласкать языком соски парня. Тот, не веря, что способен на такое, хрипло застонал, схватившись руками за простыню. А что, если… Рубен облизывал соски и тут же двигал рукой. Лесли ощущал взрыв эмоций: страх, стыд, удовольствие, желание, боль от ласок сосков (да, ему стало больно через удовольствие, что совершенно не вписывалось ни в какую мысль или идею), головокружение. Перед глазами все плыло. Разве можно чувствовать столько всего одновременно? – Ай! – Что не так? – Мне больно… больно соски! Рубен тяжело вздохнул. Он снова перешел к поцелую, а через несколько минут ощутил теплое семя в своей руке. Лесли опять дышал, как лис на охоте, или как гончая, все равно: охотник был сильнее. Перед глазами бегали круги. А член Рубена уже умолял о прикосновении, он закусил губу. Когда же трахнуть? Сейчас он может испортить момент внезапной болью в заднице альбиноса. Лишение девственности – такая штука, к которой необходимо долго готовить, особенно этого агнца на заклании. – А секс? Это было как минимум неожиданно. – Хочешь секс? Лишение девственности – это довольно неприятно, но если ты готов – то, разумеется. Но смазки не было. Как тогда сделать это? – Если н-н-неприятно, но, н-наверное, не надо. – Зато потом будет приятно, когда ты ко мне привыкнешь. Готов? – Нет! Альбинос вырвался и убежал. Рубен вздохнул, закатил глаза и покачал головой: будет трудно. Вечером в душе он ласкал себя. Триста лет не делал этого! В «Мобиусе» у него была личная шлюшка, которой он пользовался на свое усмотрение. Теперь же ее не было. Он будто забыл, как ему приятнее, и сначала заново привыкал к ощущениям. Он вспоминал, как делал это в подвале, когда был заперт. Его никто не мог ни увидеть, ни услышать. Мальчик представлял Лору голой и то, как она делает ему минет, и самозабвенно дрочил, даже когда та умерла. Потом ему было ужасно стыдно, он матерился про себя и плакал. Фантазии были откровенно пошлыми, но деваться было некуда: только это возбуждало по-настоящему. Однажды он впервые подглядывал за Лорой в ванной. Он все продумал: родители спали, а сестра ничего не замечала. Он дотронулся до своей плоти – и кончил сразу, в штаны, даже не успев подрочить. Ее серебряный братец упивался извращенными фантазиями, когда она намыливала маленькие грудки и омывала потрясающие, невероятной красоты распущенные черные волосы, изо дня в день прихваченные шелковым бантом. В этот вечер Лора была грустна и одинока, они даже не играли в лабиринте и амбаре. Но Рубена это не останавливало. Как же хочется зайти и прикоснуться к этим маленьким холмикам… Мальчик ощутил себя персонажем – Гумбертом из книги русского писателя. Только тот ощущал страсть к маленьким девочкам, а он – к старшей сестре. Но тело ее было бесконечно юным, девичьим. Рубен ненавидел большую грудь, и эти маленькие холмики были мечтой его детства. У Уизерса, конечно, нет груди, но соски… Это преимущество, можно сказать. Он, должно быть, может получать множественные оргазмы, если ласкать аккуратно. Много лет Рубен дрочил на фантазии о сестре, а теперь они резко исчезли. Он видел, как трахает свою ромашку. Как маленькое чудо извивается под его красивым стройным телом, как плачет от счастья, как молит его продолжать… плачет от оргазма… Рубен кончил, чуть не захлебнувшись горячей водой из душа. Эффект от фантазии был невероятным. Он вышел из ванной, вытерся и надел домашнюю одежду. Это было что-то вроде пижамы черного цвета. Какие к черту ласки Марсело, если перед ним есть перспектива экспериментального исследования альбиноса?.. Эти дни перевернули его мир с ног на голову. Он сам от себя не ожидал подобного извращенного интереса. Лесли плакал от смешанных чувств. Разве этого он хотел? Наверное, да. Теперь странное влечение к доктору обернулось неоспоримой логикой конца его наивности. Многие люди, должно быть, начинают делать это в его возрасте. А что, если большинство людей начинают раньше него? Парню было стыдно за свою неумелость, он проклинал свою искренность. Может, спросить?.. Нет, он уже достаточно обнаглел сегодня. И не был наказан. Удивительно! Его наоборот довели до настоящей феерии чувств. Может, стоит почаще подходить к черному человеку с вопросами?.. Но словосочетание «лишение девственности» не казалось чем-то приятным. Более того, это, наверное, больно. У женщины на видео, которое смотрел отец, было отверстие между ног, а у него – нет. Отверстие было, пардон, сзади. Это туда будут… Парня передернуло. Должно быть, это ужасно неприятно и даже мучительно. Примерно, как связывание или подзатыльники. «Трахать» звучало очень грубо, как мат. Матерятся только злые, невежественные люди. Хотя даже этот невероятно умный человек мог пару раз выругаться, как сапожник. Но только пару раз. Когда его сильно раздражали. Родители тоже матерились, постоянно, но маленький Лесли уже тогда потерял к ним уважение и доверие, проклиная их ночами. Ромашка? Да он внутри – настоящий монстр! Лесли вздохнул. Чем он лучше доктора Гласса? – Чего ревем? Рубен заглянул в комнату соседа. – Я – монстр! – Почему? Рубен присел на кровать альбиноса. – Я матерился про себя! – Ничего, главное – что не вслух. Это бы тебя не украсило, цветочек. И еще, – добавил он, – мне кажется, что ты матерился из-за того, что показал мне себя настоящего, и тебе стало стыдно. Ты, видимо, сам не ожидал от себя, правда? Никакие тесты, никакая терапия не сделают той работы, что я проделал сегодня. Только вот получилось, что перехлестнуло от ощущений, вот поэтому и ревешь. Успокаивайся и спи. И ушел. Издеваться даже как-то не хотелось. Пусть отдыхает. Хотя… он еще побалуется с Уизерсом. Беззащитность манила психиатра, он ощущал настоящую, пьянящую власть. Даже власть над Хименесом не доставляла ему столько кайфа. Как эффект от эйфоретиков. Хименес был взрослым человеком, который если и давал собой помыкать, все равно в последующие дни был отчужден и зол. А Уизерс разве злится? Он кинулся в драку. Но он не способен на глубокие чувства. Кроме щенячьей привязанности, которой он теперь будет страдать. Ну а что, ручная собачка, которая будет ждать его дома и молить о ласке… почему бы и нет? Рубен знал, какой эффект производит на людей, он вспоминал Дженни О’Нил, эту потаскуху, которая приперлась к нему за дозой после того, как он ее трахнул ради ключа от лаборатории. И он пользовался этим. Только здесь не было лаборатории, хотя… эта квартира будет той еще лабораторией. В ближайшее время.