Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Мальчик Лэй – свет бесплотный, Ты сшит из нежных лилий. Я сожгу твои рисунки В сплетеньях снов, в скрещеньях линий.

Странный мальчик – свет бесплотный. Я сожгу твои печали. Ты себя потерял однажды В своих туманных сновиденьях.

(Roman Rain – Мальчик Лэй)

В начале мая пошел снег. Такое иногда случалось в Колорадо, а в Денвере снег бывало выпадал на День матери. Рубен работал не покладая рук, удивляя начальство успехами: Броуди стал доверять ему как себе, давал самых неподъемных пациентов, а очень скоро пациенты полюбили нового врача, несмотря на его грозный вид и необычную внешность. Викториано был так занят, что ему было не до мастурбации и уж тем более не до исполнения собственных желаний с участием ромашки. Сутками он просматривал карты, читал истории болезней, записывал свои наблюдения в тетрадь на девяносто листов, которой обзавелся. Но в эту пятницу он решил ничего не делать, просто лежать и плевать в потолок. А может быть… – Уизерс! Зайди ко мне. Лесли все эти недели жил более-менее сносно, не особенно тревожась, только под вечер, когда доктор возвращался, он нервничал: беспокоился, что его опять позовут и станут делать непотребство. Мать говорила, что все это грех, что сексом нужно заниматься, чтобы рожать детей. Они как-то раз спорили об этом с Джейсоном. Тот утверждал, что она сама виновата, что родила сына, которого они оба не хотели именно потому, что считала детей неизбежным следствием секса. Лиза же гордилась тем, что соблюдает церковную мораль, а аборт сделать ее заставлял муж. Она сохранила ребенка в ущерб себе. «Сношала жаба гадюку», – думал Лесли, сидя в кладовке. Это выражение он услышал от учительницы в школе, когда та наблюдала ссору стерв-старшеклассниц. Оно значило, что ругаются два плохих человека. Именно в этот вечер он кинул в отца тарелкой и был избит, а на следующее утро его отвезли в «Маяк». «Ты – вонючее брехло! Я сделала бы аборт, если бы решала все сама!» «Тупая баба! Мать твою, зачем я только женился на тебе?!» «Ах ты, козел! Ты небось изменял мне, когда я была беременна!» «А если и да? Что ты мне сделаешь, шлюха? Поганая стерва, да я обеспечиваю всю семью! Как ты смеешь?!» Лесли сидел в темноте, зажав уши. Рядом с ним справа всегда стояла коробка с новогодними игрушками, а слева – банки с соленьями. Вечные ссоры родителей уже разрывали его мозг, а их крики уж точно превышали все разумные децибелы. Парень думал, что оглохнет. Он переехал бы, будь родители добрее и если бы купили ему отдельное жилье. Только как он будет обслуживать себя? «Твою мать, ты можешь хотя бы сам постирать свои штаны?!» «Придурок, почему тарелку не помыл?!» «Какого хрена не ходил в школу?! Проспал?! Ах, проспал! А кто будильник не завел?!» «Ты можешь нормально помыть пол, ублюдок?! НОРМАЛЬНО! ХОТЬ РАЗ!» Лиза. Она всегда так выражалась. Голос матери звенел как разбившееся стекло.  – Уизерс! Лесли послушно встал с кровати, на которой сидел, и отправился к соседу. Тот восседал в кресле, которое приволок на днях с какой-то барахолки. Рубен на работе не успевал покурить, поэтому дымил дома. Он опять сидел с сигаретой и внимательно разглядывал альбиноса, который сел на стул перед ним. – Ты сегодня днем мыл ванную? – Мыл. – Что еще делал? – Все как обычно. – Ничего не слышал, не видел подозрительного? – Нет, сэр. – Почему «сэр?» – Потому, что вы взрослый. – А ты – нет? Рубен улыбался как фермер, успешно всучивший покупателям весь заготовленный для продажи урожай. – Что вы имеете в виду? – Ты не считаешь себя взрослым? Тебе сколько лет? – Двадцать пять, но я не взрослый. – Это факт. Викториано стряхнул пепел в пепельницу. – Когда у тебя день рождения? – Двадцать пятого мая. – Купить тебе леденцов? «С чего бы он вдруг?» – Нет. – Ты леденцы не хочешь? – Не хочу. – А что хочешь? – Чтобы вы от меня отстали и отпустили в комнату. Рубен цокнул языком и покачал головой. – Я просто с тобой разговариваю. Ты со всеми так общаешься? – Нет, только с вами. Потому что вы – мразь. – Настроение подерзить немножечко? Ты ходишь по тонкому льду, Уизерс. Лесли опустил глаза в пол и молчал. – Может, ты мне выскажешь все, что думаешь? Пассивная агрессия меня больше бесит, чем активное выражение собственного мнения. Руки прошли? – Прошли. «Клещами из него не вытянешь!» – Может, мне тебя еще раз связать? Для профилактики, чтобы неповадно было. Лесли вздрогнул. – За что? Я таблетки пью! – горячо возразил парнишка. – Чтобы научился разговаривать. Помнишь, как ты в больнице дерзил докторам? Орал на них дурным голосом? Кусал медсестру? Что с тобой сделали? Парень смотрел в пол, руки дрожали. – Правильно, ты все прекрасно помнишь. Ладно, разговаривать с тобой я не буду. Пошел вон.    Лесли сорвался с места и унесся к себе. Рубен был в бешенстве от того, что его «собачка» и не пыталась слушаться. Да, ванную он помыл, таблетки пьет, а что до паршивого характера, так его не изменить. Как добиться от него привязанности, если не видать даже вежливости? Нет, его стоит воспитать хорошенько. Только как сделать это более тонко, чтобы добиться физической зависимости? Если его сейчас погладить – укусит еще. Плохой пес. Связать? Замкнется... А, ведь можно связать, а потом вылечить! Бинго! Викториано встал с кресла и отправился в соседнюю комнату. Лесли лежал на кровати и тихо плакал. – Ты напрашиваешься ведь. Твой папаша случайно не насиловал тебя в задницу, когда ты… – МРАЗЬ! КОНЧЕННАЯ ТВАРЬ!!! Лесли вскочил с кровати и залепил Рубену пощечину. Тот потирал щеку, разыгрывая недоумение. – А вот сейчас – все... Он начал доставать ремень из брюк. Лесли забился в угол и закрыл лицо ладонями. Нутряная истерика прорывалась из его горла. – Вы же обещали меня не связывать! ОБЕЩАЛИ!!! – Мало ли что я обещал, Уизерс. Опять началась потасовка: Лесли стремился вырвать ремень, но Викториано был ловчее: две минуты – и руки парня были связаны, а ремень прицеплен к ободку кровати. Лесли брыкался и орал, пока Рубен связывал ему ноги. – Развяжу, когда лягу спать. Вымой слезами свой грязный рот и поучись манерам. И ушел к себе – писать отчет для клиники. Отдыха, видимо, не выйдет: мужчина хотел разговором расположить к себе альбиноса, чтобы тот все же дал себя трахнуть. Но маленький Уизерс, наглый и тупой, все равно ему хамил. А что, если его опять оставить на ночь?.. Мужчина хмыкнул и улыбнулся. Пряники прошли, настало время кнутов. В одиннадцать ночи мужчина услышал вопль: «Развяжите!» и подошел к кровати альбиноса. – Пожалуйста! Развяжите, пожалуйста! – Ты еще будешь мне дерзить? – Не буду! Честно! – Вранье. Остаешься на ночь. Лесли пронзительно завизжал так, что у Рубена чуть не лопнули барабанные перепонки. Он ушел на свою кровать и пытался заснуть, а Уизерс орал пока не охрип. Тогда Рубен с удовлетворением от прожитого дня заснул. Утром он отворил дверь комнаты, вышел, приготовил завтрак, а потом зашел к Лесли. Тот тихо плакал, лежа в чудовищно неудобной позе. – Спал? Лесли ответил громким всхлипом. – Давай отвяжу. Он начал распутывать веревку и ремень. Кровоподтеки на руках и ногах были не лучше, чем прошлые, даже… красивее, фиолетовее. Как космическая туманность. Какой цвет… Рубен даже залюбовался. – Иди ешь. Но Лесли не вставал. Он сомкнул руки в замок, просунув в кольцо колени. Через несколько часов Викториано снова зашел в комнату парня… тот все так же лежал. В той же позе... Черт! У него что, ступор? Дерьмо! Укола нет! Лесли не двигался и почти не моргал, слезы из глаз уже не шли. Да, это ступор. А ведь он может так пролежать сколько угодно долго! Обычно ступоры у парня длились сутки. Но никогда нельзя было сказать наверняка, сколько он пробудет в таком состоянии. Ничего не поделать: парамедиков не вызвать, ведь они все увидят… Придется ждать. Зато тишина какая! Никто не орет! Викториано сел за истории болезни и отчет. «Рэймонд Дэвис, сорок лет, почечная недостаточность и депрессия… Антидепрессанты назначил… Кристина Кловер, тридцать два года, мигрени и параноидная шизофрения… Так… Кветиапин или оланзапин?..» Он долго думал, что назначить пациентке, и в итоге остановился на оланзапине. Правда, кветиапин был его любимым лекарством: Рубен считал его самым лучшим для шизофреников. Мариэтта Эджком пила именно его и отлично себя чувствовала… И десятки других его пациентов. И Уизерс, кстати, его пил. Да, как ему давать препарат, если он в ступоре?.. Рубен, кряхтя, поднялся со стула и проверил парня. Тот все лежал в одной позе. О, господи… Викториано, понимая, что ничего не добьется, стал тормошить. Небесные, ангельские, собачьи глаза упрямо смотрели в стену. Значит сегодня он пропустит прием препаратов, что уж поделать. Рубен тяжело вздохнул. Нет, он заслужил, конечно: нечего было дерзить. Но мужчина не ожидал, что все обернется… так. Где-то глубоко в нем теплился запоздалый и слабый огонек тревоги. Мужчина отправился в душ, подрочил, лег в кровать. Тревога не проходила. Эту ночь он спал очень плохо. Утром первым делом бывший ученый проверил альбиноса. Тот спал… в другой позе! Ура! Викториано зачем-то присел на край кровати и ждал, пока тот проснется. Но парень спал крепко. Тогда мужчина отправился в магазин за кремом от синяков. Такой, к вящему удивлению, нашелся в магазине косметики, и он тут же совершил покупку. Принес крем домой, но парень все еще спал. Пусть спит. Сегодня воскресенье, кстати, завтра на работу, а отчет еще не готов… Он сел за стол и начал писать. Прошел час, два… А потом он вдруг решил позвонить в справочную Кримсона, чтобы отыскать номер телефона родителей Уизерса, которые сто процентов даже не интересовались, куда делся сын. В справочной ответили то, что шокировало бы альбиноса, хотя… За стеной послышался надсадный кашель. Проснулся? Рубен тут же схватил крем и переместился в соседнюю комнату. Он сел на край кровати альбиноса, тот тупо, по-воловьи, уставился на него. – Как себя чувствуешь? Парень молчал, а потом едва слышно сказал: – Плохо. Все болит. – Давай я тебя полечу. Дай мне руку. Лесли подчинился. Рубен аккуратно взял тощую, как хворостина, ручку парня и стал намазывать кремом. – Ай! – Потерпи. Он обработал синяки. – Что еще болит? – Я был в ступоре? – прошептал парень. – Да. Он, к счастью, прошел сам за сутки. – Почему «к счастью?» – Потому, что я плохо спал ночью, когда ты был в ступоре. Лесли удивленно поднял брови, насколько позволяла слабость в мышцах лица. – В-в-врете. – Правда. Клянусь любовью к своей сестре. Выражение лица парня – шок. Он клянется на сестре? Такое впервые произошло. Он никогда не стал бы… Но тем не менее сказал! – Вы… переживали за м-меня? – Переживал. – Из врачебного долга? – Нет. «Нет?!» – Чего в-вы от м-меня х-хотите? – Чтобы ты не воспринимал меня в штыки. Мои вопросы… в них не было ничего страшного, но ты все равно мне нахамил. Из вредности? – Нет. – А из-за чего? – Избыточная самозащита, наверное… простите, п-пожалуйста… – Прощаю. Иди ешь. Лесли поел на кухне, сидя за одним столом со своим соседом. Ему уже было все равно, сил на сопротивление не осталось. Он все эти недели, пока Рубен работал в клинике, ел у себя, не разговаривал с ним, ничем не делился, не показывал рисунки. Почему его лечат? Почему о нем заботятся? Свяжут, а потом ласково гладят по рукам, размазывая крем?.. Что это вообще за человек? Как его понять? – Сейчас зайдешь ко мне, или будешь лежать? – Не знаю… – Пойдем. И накрыл его ладонь своей. Лесли не слабо отдернул руку, а скорее медленно оттащил. Его прошибло от макушки до пят. – Тебе придется учиться со мной жить. Я – тяжелый человек, как ты уже успел заметить. Но я не желаю тебе зла. Я не хочу, чтобы ты находился в ступоре. Пей лекарства, ты вчера пропустил. Я жду тебя. Лесли выпил таблетки и отправился в соседнюю комнату. Рубен сидел на кресле ногу на ногу, оно было глубоким и очень комфортным для его спины, которая в последнее время стала часто простреливать. Лесли стал двигать стул из угла комнаты, как вдруг… – Нет, садись ко мне на колени. Лесли с величайшей осторожностью сел на колени Рубена, который вышел из позы «ногу на ногу» специально для этого. Парнишка аккуратно и медленно положил голову на рубенову грудь, а руку поместил на его плечо. Викториано гладил его по спине. Это было так… успокаивающе… Парень вздохнул и закрыл глаза. – Можешь спросить меня, о чем угодно. К примеру, где твои родители сейчас, ты знаешь? – Нет. – Я утром звонил в справочную Кримсона. Твоя мать покончила с собой. Отец в тюрьме. Лесли дернулся и чуть не соскользнул с колен своего доктора. Он быстро задышал… – Нет. Они не достойны твоих слез. Не реви. Ты не один. «Теперь я один». Конечно, Лесли заплакал. Он прижимался к груди своего доктора и рыдал, пока тот его согревал, гладил по голове, перебирал белесые вихры, так подходящие маленьким пузатым купидончикам и ангелочкам на стенах европейских капелл и храмов. Потом он отвел руку в сторону – и увидел, что в ней маленький клок волос. Он что, лысеет от стресса?.. Нет, так больше нельзя. – Ты не один. Я здесь. Ш-ш-ш… Иди ко мне. Он переместил себя и альбиноса на кровать. Тот сжался в комок и плакал, его всего трясло. Альбинос так обнимал Рубена, так впивался пальцами в его домашнюю одежду, что тот подивился откуда-то взявшейся силе. – Прости, я должен был тебе сказать. Прости меня. Он… извиняется?! Лесли был шокирован дважды. А потом и трижды, когда Рубен поднялся с постели, оторвал в туалете бумаги и принялся вытирать ему сопли и слезы. – Высморкайся. Лесли утробно выдул нос. У него не было сил жить. Он теперь один. Никто его не спасет. Все оставили его, даже семья, какая-никакая, но семья… Аманда. Ян. Люция. Айна. Робин. Рори. Гвинет. И другие… Они точно мертвы. А с ними умрет и его надежда. – Мне жаль. Соболезную… Я знаю, каково это – терять близких людей. Уизерс недоуменно воззрился на мужчину. Тот нежно заправил белобрысый вихор за ухо. – Убейте меня. Лесли сказал это тихо, едва слышно, на его лице не было ничего: пустота. – УБЕЙТЕ МЕНЯ!!! – выкрикнул он отчаянно. – Мне незачем жить, я никому не нужен! Меня все ненавидят, все! Я – отброс! Зачем я вам, зачем?! Он сотрясался в рыданиях. – Посмотри на меня. Мужчина привычным жестом подцепил подбородок с детским пушком. В глазах цвета голубого шелка он увидел столько боли, сколько еще никогда не видел. Что-то екнуло внутри, под ожогами, словно зацепилось за рыболовный крючок. Вот что в итоге вышло. А он хотел просто добиться… Нет, в таком состоянии его трахать нельзя. Рубен был способен на многое, но не на это. – Ты нужен мне. Ты был нужен мне все эти четыре года. Ты не один. Давай, не реви. Думаешь, стал бы я придумывать карту желаний, если бы… сам не хотел тебя? Выражение лица альбиноса надо было видеть. Рубен подобрал правильные слова – и тут же получил ответ. Правда ли это? Сложно сказать, но слова уже вылетели на свободу. Говорить было трудно, Рубен не понимал, сказал ли он то, что прятал эти четыре года сам. Он вообще не понимал, что им руководит. – Думаешь я бы спас тебя, если бы не хотел? – Давайте сыграем в правду и неправду, – наконец спокойно вздохнув, сказал альбинос. – Давай. Спрашивай. Изъеденная ожогами рука спустилась на ключицы парня и поглаживала их. – Вы хотели меня убить. Правда? – Неправда. Дальше. – Вы считаете меня жалким и тупым. Правда? – Неправда. Да… – Докажите. Рубен вздохнул. – Я считал так раньше, в «Маяке», да и то только первое время. Но ты помогал Кэрри, моешь дом, прибираешься, красиво рисуешь. Просто со мной почти не говоришь. Я же не знаю, что у тебя внутри: я хоть и псионик, но не умею читать мысли… Я уверен, что они умнее, чем кажется снаружи, наблюдателю. Я – хреновый психотерапевт и не умею общаться сам. За окном кружились снежинки. Было так тихо, будто в пустой церкви. Даже часов не было слышно. Все потонуло в оглушающей, неизбывной тишине отрогов бледного, странного призрака сознания альбиноса. И тут Лесли услышал отчаянное «поверь мне» из недр рубенова сознания. Да, он опять услышал его мысль. И был поражен. Он был в таком шоке, что внутри не сходились в мысли обрывки фраз. Вот бы такая тишина была всегда, всю жизнь, чтобы боль не разрывала на части, не звенела расстроенной скрипкой, не давила бетонной могилой для милой, живой, тонкой, как комариная, души… Рубен сказал абсолютную правду. Он едва вспомнил, что альбинос умеет читать мысли, только получается это у него не всегда. Может, сейчас он прочитал… то, что нужно. Туман был в комнате, он скользил по стенам, потолку, по полу, по стопам… Это часы тикают, или шаги? Чье-то дыхание рядом, похожее на шелест падающего снега, а еще на отсчитывание чего-то, словно отсрочка от чего-то страшного… словно завтра наступит, словно отчаяние не помешает ему наступить, откроется портал из пяти пальцев, которые сейчас путешествуют по белой степи без птиц и разнотравья, по белому полотну, из которого делают паруса для лодок, быстрых и легких. Солнце, купель для крещения, полдень… стрекозы летают над водой, замирая и словно чего-то ожидая, неповторимые отблески и отзвуки, белые-белые облака в километрах света и ледяная вода, сдавливающая холодом кожу, молчаливые люди, перерождение, реинкарнация, возрождение, вознесение, зовущая даль, которая рушится на тебя, а влажные пальцы… они лечат. Пришивают крылья бабочке, заново посыпают их пыльцой… – Они… не вернутся… папа, считайте, тоже мертв… – И слава богу. Мне не сказали, сколько лет дали твоему отцу, но я думаю, что много. В тюрьмах насилуют в задницу черенками от лопат, отбирают еду, унижают. Твой отец поплатится за все. Я помню, каким ты приехал в клинику: весь избитый. Тебя тащили за волосы. Я был шокирован. Этот человек не достоин прощения и уж тем более скорби. И мать твоя заодно. Лесли тяжело вздохнул. – Мы все равно связаны. – А вы связывать м-меня не б-будете? – Можешь прочитать мои мысли. Я чист. Лесли попробовал, но не увидел чего-то пугающего или лживого. Удивительно, что именно сегодня его способности снова нашли выход. – Да, вы говорите п-п-правду. Я точно н-не тупой? – Нет. Ты просто больной. Мы оба конченные психи. Поэтому мы вместе. Понимаешь? Парень молчал. Вот так бы лежать и говорить, лежать и… Он все так же сжимал и сминал домашнюю одежду соседа, неосознанно. А потом отпустил. – Отпустите меня к себе. – Иди. Поспи. Потом разбужу на ужин и прием препаратов. Лесли слез с кровати и ушел. Он лег и почти мгновенно заснул: его разум и тело были настолько уставшими, что не выдерживали света дня и дневных дел. Ему ничего не приснилось, это был спокойный, даже слегка тяжелый сон. «Мы оба – конченные психи, поэтому мы вместе. Понимаешь?» Лесли не понимал. Как врач может быть больным?.. Он приоткрыл глаза – и обнаружил, что за окном темно. Интересно, сколько времени? Он слегка потянулся: ноги и руки болели, болела спина. Парень встал с кровати и, пошатываясь, что было нормально после ступора, направился на кухню. Они ели в полном молчании. Стыд уже был привычным, но от него все равно было тяжело. Он выпил таблетки и ушел спать снова, проспав до утра. А вот Рубен этой ночью заснуть не мог. Опять. Он включил свет, когда было два часа ночи, посмотрел время, выключил свет и снова лег. Завтра к восьми на работу, поэтому нужно выспаться. Он забылся беспокойной дремой только в три часа ночи. Утром мужчина пытался понять, почему не спит. Он не мог настолько сильно волноваться за подопечного, это было не в его характере. Может, он сам испытал что-то вроде стресса, когда связал парня? Нет. Он был доволен. Но почему тогда? А он снова прочел мысли. Он читал мысли доминантов. Сколько раз он услышал рубеновы мысли за весь период начиная с клиники Корнера? Корнер та еще задница, конечно. Нарциссизм, макиавеллизм… Но, с другой стороны, разве это не так? Рубен понял, почему не спал: он пытался познать самого себя. На что он способен, а на что – нет. Да и Чессвик подтвердил корнеровские пассажи о личности бывшего ученого. Придется смириться, наверное. Расстройство личности – не приговор. Да это и не заболевание в классическом понимании, просто особенность. Он способен наказывать? Правда. Он способен лечить? Правда. Он способен расположить к себе? Способен, но не его. Уизерс запирает свою душу, несмотря на то, что кажется, что это не так. Загадка то, что он думает о Рубене. Открыто он его ненавидит, проявляет агрессию, но поливает ли в душе дерьмом? Рубен собрался и вышел из дома. На улице было довольно тепло, но ветрено. Солнце взошло и блекло светило сквозь матовую пелену. Таблетки он на столе оставил, еды парень себе разогреет. Теперь нужно сосредоточиться на работе… Автобус подъехал к семи тридцати, мужчина загрузился в него и поехал в клинику «Свободный лес». Там его уже ждал директор клиники, прозванный мужчиной «делец Купер».  Купер был сонный, он постоянно зевал. – Доброе утро, мистер Броуди, – поздоровался Рубен. Броуди широко зевнул. – Доброе утро, герр Гласс. Как настроение в понедельник? – Творческое. – Вот и славно, а я, пожалуй, посплю у себя в кабинете. Броуди ушел спать. Впрочем, Викториано было все равно. К нему зашел на ленч Френсис. В одной руке он держал пенсне, а в другой – гигантскую кружку с кофе. – Как у тебя дела, Рубен? – Путем. Разбираюсь со Смитом. Препарат ему не подходит, придется менять. – А что насчет твоей падчерицы? Викториано расселся на своем вертящемся стуле, заведя руки за голову. – С ней все нормально. – Я вижу, что ты врешь. Опять связал девочку? Голос Чессвика был опасно строгим. – Нет, не связывал. С чего ты взял? – Ты – патологический лжец. По тебе видно, что не спал. Она кричала ночью? Рубен прыснул. – Ничего такого не было. Честно. Я просто… – Что? Ну, что? Френсис начал злиться. – Ладно, я ее снова наказал, но не на ночь. Не спал по личным причинам. – «Личные причины», – передразнил старик. – А ты не предполагаешь, что я могу сообщить в органы опеки? Вот это номер… Они теперь поссорятся с Чессвиком из-за Уизерса? – Я уже обещал ей, что больше не накажу. Френсис, я чист. – Он поднял руки вверх, словно сдаваясь. – Мы сами уладим наши отношения. Не надо никуда сообщать. – Чтобы это был последний раз, когда я тебя таким вижу! – зло бросил старый врач и вышел из кабинета. А Чессвик умеет угрожать. Рубен никогда еще его таким не видел. Неужели он и правда делает что-то неправильно? Стоит задуматься. Уизерс любит нарываться, хамит, дерется. Почему его нельзя связывать, если он неуправляемый дебошир? Ох, как тяжело жить в одной квартире с сумасшедшим… Рубен вздохнул. Он, наверное, сам не лучше. Однажды ему с рук не сойдет то, что происходит дома. Стоит быть… спокойнее. Викториано сделал глубокий вдох и медленный выдох. Нет, на него не накатают заявление в органы опеки. Чессвик не станет этого делать, если бывший ученый не будет больше наказывать. Старый перец видит его насквозь! Глаза его опасно сверкают. Заявление разрушило бы весь план: как достать Уизерса из социального дома, чтобы потом убить и засунуть мозг в машину? Машину, которая возможно утеряна навсегда... Неприятная мысль заставила мужчину поморщиться. Сегодня был обход, и Викториано приготовил свою толстую тетрадь. К нему присоединились несколько докторов. Это были три молодые женщины, одна из которых начала частенько захаживать к нему в кабинет. Очередная бешеная фанатка? Ее звали Демиза Стюарт. Ей было лет тридцать, веснушки на носу, платиновые волосы до плеч, очки, слегка полновата… не тот человек, с которым можно построить служебный роман. Но она добивалась внимания нового врача. Аккуратно, не вызывая подозрений… но Рубену все было понятно и все видно. Демиза была хорошим врачом, но не таким, как сам бывший изобретатель. Квалификация ее была значительно ниже. Она даже однажды назначила препарат, который при лечении шизотипического расстройства личности не используют: пациент по имени Ли был сам в шоке, что его лечат галоперидолом. «Но у него ужасные галлюцинации!» – аргументировала Демиза. «Их вполне можно купировать и карипразином, тоже серьезный препарат. Галоперидол давно уже устарел», – ответил ей Викториано. И был прав. Женщине стало стыдно перед ним. «Еще одна», – плюнул про себя мужчина. Сегодня Стюарт надела красивую цветастую юбку-миди под белый халат. Она смотрела Викториано в рот. Тот слегка поджал губы и поздоровался с ней. – Доброе утро, мисс Стюарт. – Доброе утро, мистер Гласс. А это правда, что вы из Германии? – Из Австрии, – поправил мужчина. – И что вас занесло в нашу деревню? – Я такой же, как директор Броуди. Филантроп. Женщина улыбнулась, и они вчетвером отправились на обход. Других докторов звали Агнес-Фелисити Ллойд и Марина Джин Уайт. Обе были брюнетками, у Агнес выбрит висок и три серьги в левом ухе. Они вдвоем были из Денвера, а Демиза – из Оклахомы. – А снег не перестает, – тонким девчачьим голоском протянула Уайт, когда они подходили к палатам. – Это нормально для штата, но скоро обещали потепление, – своим низким голосом произнесла Агнес. – Ты подойдешь сразу к Смиту? – Смит мой, – возразил бывший ученый. – О, господин Гласс, простите, – хором извинились женщины. Они видели в нем авторитет – это Рубен пронюхал сразу, и был от этого доволен, будто только что победил в викторине для тех, кому за шестьдесят или решил легкую головоломку. Молодые, с небольшим опытом работы… таких обычно и направляют в маленькие города. Марина, кстати, ничего. Но она не проявляла к Викториано никакого интереса, была замужем и имела ребенка. Агнес была феминисткой, поэтому тоже не вызывала любопытства. И только Демиза цвела, как сакура, когда Рубен к ней обращался. После обхода доктора закатили в ординаторской чаепитие с тортиком: у Агнес-Фелисити был день рождения. –… а потом мой муж опять промахнулся мимо мяча! Он так и не научится играть в гольф! – пропищала Марина Уайт. – Это еще ничего, а моя двоюродная сестра так и не научилась шить, хотя пыталась копировать вышивку из журналов, – сказала Стюарт. Рубен все это время молчал, слушая щебетание женщин. – А у вас как обстоят дела с хобби? – спросила Марина у Викториано. Тот задумался. А ведь у него и правда нет хобби, кроме чтения. – Я люблю читать, но в Седар Хилл не захватил книг. Обхожусь газетами. – А дети у вас есть? – настороженно спросила Демиза. – Падчерица. Все-то вам надо знать, Стюарт! Доктора дружно засмеялись. Агнес слопала еще один кусок шоколадного торта. Демиза Стюарт придумывала, как бы звали их общих детей. Но падчерица – тоже неплохо. Интересно, почему у него нет своих детей… но спрашивать было неуместно. Так прошел рабочий день, пациенты были сегодня адекватными, погода – неприятной. Было может и не холодно, но все равно снег в мае… было непривычно. Осталось проверить, как там Уизерс.