Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Чувствуешь, я к тебе прикоснусь? Похоже на стон, пронзающий грусть. Не понимаешь…

(Biopsyhoz – Будь со мной).

Ты столько, столько держишь взаперти,

А гнев, вина и скорбь и вовсе не дают уйти.

Ты склонен связывать себя цепями крепко,

Теряешь ты рассудок, ищешь, чтоб найти.

Тебе так тяжело скрывать свою печаль,

Но вытечет все это, так тебя не жаль,

Ты здраво мыслишь, но не навсегда.

Открой свое лицо. Ты сам? Едва ль.

(Личный перевод Chamaeleon – Suppression).

Лесли пытался понять, что он чувствует. Он лежал на своей кровати в четверг в одиночестве. Рубен ишачил на работе. Что произошло в воскресенье? Почему они опять это сделали? Чего Лесли не хватило, чтобы отказаться? Они потерялись, оба затерялись в непроходимой чаще на карте желаний. Его волю сломали. Он поддался на колдовство. Он больше не может ненавидеть? Нет. Может. Но то, что было в воскресенье… жгучее, болезненное удовольствие, истома… он черствый, мерзкий, он – убийца! Но почему он такой… ласковый с ним? Лесли хотелось расцарапать ему рожу, дать в лицо, брыкаться что есть сил, но он остался и подчинился. Манипуляция? Наверное, это так. Он поддался. И все из-за того, что ему разрешили ненавидеть родителей. А что же Джилл? Она тоже разрешала. Хоть и цербер, но хотя бы выслушивала. А здесь из него выудили тайну, которую он лелеял много лет, сидя в чулане дома. И он все рассказал. Легковерный… парню было мучительно стыдно за воскресный разговор. А уж за то, что было после… но кому теперь рассказывать то, что беспокоит? С кем делиться? Больше не с кем. Лучше бы его оставили в «Мобиусе», он бы все-все рассказал Аманде и остальным, а потом умер с чистым сердцем в очередном эксперименте сумасшедших докторов. Но правда была в том, что он тогда не мог поведать о своих мыслях. А теперь они просто полезли, как дождевые черви, наружу. Грязный. Какой же он грязный! Лесли не выдержал и побежал умыться. Он повозил мокрыми руками по лицу и уставился в зеркало над раковиной. На него смотрел глуповатого вида подросток с взлохмаченными волосами, на руке был внушительный синяк. Это он его оставил. Черный человек с пламенным сердцем. Медленный яд. Укол в вену, такой же, как в «Маяке», только это смертельная инъекция. Яд быстро распространяется по телу, кружит голову, заставляет пасть ниц, чувствовать растерянность, потеряться в движениях тела… «Откуда в тебе это? Почему я раньше не видел?..» Парня пронзило возбуждение, он опустил глаза в пол. Разве сексуален? Обычный подросток. Худой, как палка, в просторной белой футболке в тонкую зеленую полоску. Почти как в тюрьме. Нет, он не пилигрим, он привязан к Блю Ривер, 128 и черному человеку. Хорошо бы быть космополитом, путешествовать… даже в одиночестве. Но парень не находил себе приюта нигде, кроме этой квартирки на третьем этаже. Он не вернулся бы в Кримсон, поскольку Грегори и Кэрри его не ждали, не поехал в Мэриленд к тетушке, которой было плевать на него и которая никогда не интересовалась его положением в семье и здоровьем, не вернулся бы в Айдахо, ни за что не навестил бы отца. Он остался наедине с миром. А мир – это что-то большое, неохватное, невообразимо страшное, то, больше чего нельзя представить. Лесли не нужен миру. Мир прожевал и выплюнул. Оставил шрамы на ребрах. Кому-то он вообще нужен? Этот говорит, что ему. Но стоит ли верить? Лесли снял футболку и пригляделся к себе. Ребра торчат, на теле – шрамы от родительских наказаний. Что может быть привлекательного в этом?.. Тьфу, чертов синяк! Лесли натянул футболку обратно. Вроде бы он перестал быть наивным, повзрослел, стал давать отпор и защищаться. Но пользы от этого – чуть. Его все равно подманили и сделали то, что хотели. И разве ему не понравилось? «Понравилось, – твердит голосок. – Ты был погружен в это, чувствовал каждое прикосновение, болел тем, что происходит». Как бы его заткнуть? Что у них за отношения? Они заблудились, потеряли контроль. Лесли удивлялся тому, как стал мыслить, его словно заразили критическим мышлением, которое у него раньше страдало. В воскресенье он сам, сам сделал шаг вперед, а теперь мучается анализом происходящего. Надо было ударить его, укусить… но нет. Лесли опять повелся на уговоры, на манящий голос, на ласковые руки… и, кстати, заметил, что его уже не ругают, ему не грубят, не бьют и не связывают. Ромашкой, правда, зовут, но к этому можно привыкнуть. Может, это к лучшему? Относиться стали правда лояльнее. «Вы совсем другой. Почему вы изменились? Почему не бьете меня? Не связываете?» «Потому, что не имею цели делать это». «Но почему? Это же ваше типичное поведение!» «Хочешь спросить, почему я так ласков? Потому, что увидел в тебе объект вожделения, экзотику. Потому, что избавил тебя от вины, ибо видел, как ты страдаешь. И от стыда, от гнева избавлю. Я сам добился того, что ты меня ненавидишь. Настало время это исправить, иначе ты сам себя погубишь». «Что вы сделали со мной?» «То же самое спрашиваю у тебя». Этот разговор был вчера вечером, после душа. Они сидели и ужинали, и парень нарушил молчание потому, что ему хотелось кричать. Кричать от того, что с него смывали боль. Какого хрена его страдание стало что-то значить? «Мое страдание стало для вас что-то значить? Почему?» «Потому, что я увидел в тебе человека», – был краткий ответ. «В корпорации вы видели во мне мешок с костями!» «А мы сейчас не в корпорации». Это что-то меняет? Помнится, он обещал оформить опеку. Не сказал ли он первое, что пришло в голову, чтобы сманить парня? И все-таки это кольцо… они будут… семьей? Дом, ель, кошки… разве такое возможно? Но Лесли никогда не подводили его способности. Это и пугало до смерти. Как можно жить с ним, каждый день считать его близким? В июле опять довели до нервного истощения придирками. Мужчина еще и начал говорить, что парень «сам к нему придирается и закатывает скандалы на пустом месте». Уизерс чувствовал вину. И тогда, в своей комнате, заливаясь слезами, он снова полетел в будущее, увидел судью, толпящуюся у дверей зала заседания прессу, большую реорганизацию, белый-белый самолет. Они улетят из Америки – уже неоспоримо. Но что это за большой процесс? Неужели мужчина отсудит машину у «Мобиуса?» Он продолжит эксперимент? Ноги альбиноса в который раз уже похолодели. Не собирался рассказывать – и не будет. Лесли потрогал свою голову – на руке осталась прядь волос. Он не расчесывался – боялся. «Потому, что ты лысеешь. Я довел тебя до нервного истощения. У тебя ПТСР. Откуда в тебе силы сопротивляться – загадка». Это была загадка и для парня. Он отправился согреть себе еды и постарался меньше думать: голова пухнуть не будет. После обеда он сел рисовать. Против воли он нарисовал… его. Тот самый момент, когда мужчина прикрыл глаза рукой и показал что-то, чего не показывал раньше – какую-то тайну. То, что прятал. Беспорядочные движения руками, сбитое дыхание, приоткрытый рот, что-то… детское, неосознанное, что-то… восхитительное. Парень был восхищен, хотя и пытался отрицать это. Это существо с камнем вместо сердца стало… живым. «Да, я – человек, Лесли». «Да, я – человек…» Он – правда человек. Со своими тараканами, со своей болью. Погибшая сестра, жестокие родители… что-то ведь сделало его таким! Но почему те же ситуации не сделали чудовище из парня? Над ним же тоже издевались в государственной школе, дома… это не оправдание! Это просто причина. «Если ты сегодня не получишь двойку – я буду удивлен!» «Ты же тупой, как ты знаешь буквы?» «Ученика хуже я не видела! Тебя в детстве уронили? Или ты умственно отсталый? Тест на интеллект показал примерно это, знай». «Чудик, ты бы хоть попробовал подружиться с одноклассниками! То, что тебя обижают – твоя вина!» «Твоя мать, похоже, мало тебя контролирует, раз ты разносишь класс, негодный мальчишка! Твое место в дурдоме!» Школьные учителя. Его всегда считали тупым и странным. Нелюдимым, жалким созданием. Да он таким и был. Сверстники не стеснялись в выражениях и поносили еще хуже, а то и били группами. Однажды парень увидел телепередачу про школьных стрелков, которую смотрела Лиза после слезливой мелодрамы, и сам решил когда-нибудь это сделать. Но смелости не хватило. «Ты не жалкий. Ты – особенный». Ему кто-то это сказал. Наконец-то сказал! Гнев и отвращение мешались с благодарностью. Словно свежий бриз холодил легкие, ливень обрушался на грязную голову. Сезон дождей окружал его слезы, впитывал, распространял, как споры, размазывал по земле, а потом они впитывались в почву и давали рост траве, цветам… Никто и никогда еще не говорил альбиносу, что он особенный. Редкий. Экзотика. Это было даже приятно. Не странный или чудик даже, а – особенный. Он правда может быть кому-то интересен? Лесли посмотрел на свой рисунок. Оценил его как отличный. Он всегда был для себя суровым критиком, но в этот раз получилось умопомрачительно. Но нельзя показывать ему. Ни в коем случае. Он лишь посмеется. Или… Смит в понедельник сказал, что чувствует себя прекрасно и готов к выписке. Конечно, пациентов отпускали домой, если их не сдавали в клинику. Но потом неизбежно возвращали под наблюдение. Джон тоже был под постоянным присмотром, а Ли – выписался с утра. – Ну, готов поехать домой во вторник? – Викториано улыбался пациенту. Джон пожал ему руку. – Конечно, мой брат Люк меня заждался. Знаете, мы живем с родителями, оба на инвалидности… он старший. Мне-то всего двадцать один, а ему – уже тридцать три. Возраст Христа. Он любит молиться, кстати, он – католик. А я – буддист. Постоянно ссоримся. Да… – Джон почесал в затылке, его лысый череп блеснул в свете больничной лампы. – Я уже не веду себя как ребенок? – Почти. Тебе в целом это свойственно, но таблетки, которые я тебе назначил, помогут контролировать себя. Азенапин тебе идет, это многопрофильный атипичный антипсихотик. Хорошо переносишь. Сертралин, антидепрессант – тоже. Агрессивным ты быть перестал. Все налаживается, дружище. Джон снова пожал Рубену руку и улыбнулся зубами в брекетах. Викториано направился в кабинет, положил ноги на стол и вздохнул. Все складывается хорошо… В пять в кабинет зашла Демиза в розовом парике, счастливая, словно только что скупила все готические платья в Денвере. – Ты – лучший, Лестер! Пациенты любят тебя! Поздравляю с успешным завершением дня. Не хочешь после работы заехать ко мне? – Нет, дорогая. Демиза погрустнела. – Ты отказал мне в воскресенье, теперь снова отказываешь… Что я делаю не так? Тебе плохо со мной? – Мы на работе, давай созвонимся вечером, – сухо ответил Викториано. Женщина ушла. Как бы ей сказать так, чтобы она отвянула, но при этом не попыталась покончить с собой или не устроила скандал? Викториано вызвал машину и поехал домой. Как там Уизерс поживает? Небось, опять весь извелся своими тревожными мыслями и недоверием. Впрочем, как обычно. Что, на него воскресенье не повлияло? Притворялся ли он сам? Нет… Рубену было сложно отличить собственную искренность от собственной же лжи. Какая-никакая, но валидация, которую он дал парню, хорошенько зашила его рану, разверзнутую в сердце из-за чувства вины за плохие мысли о семье. Его родители правда заслужили свою участь. Но парень слишком «богобоязнен», чтобы признаться в этом самому себе. Ему кто-то сказал, что имеет право ненавидеть – так он тут же покорился. Удивительно! Рубен приехал домой и приготовил ужин, сходил в душ, позвал. Этот сидит, рисует. – Уизерс! Алло! Парень обернулся, но не посмотрел прямо. – Долго тебя звать? Иди ешь. Альбинос молча забрал тарелку к себе, съел ужин, а потом отправился к раковине – мыть. Помыл и хотел было шмыгнуть к себе, но был пойман за локоть. – Избегаешь меня? Парень смотрел в пол. – Ты надумываешь себе не весть что. Ты неправильно истолковываешь мои действия. Как думаешь, что я в воскресенье сделал? Лесли молчал. – Я помог тебе. Ты должен мне доверять хотя бы потому, что у нас нет выбора. Пойдем, поговорим. Парень подчинился. Рубен уселся на кресло, а Лесли – на стул. Он почему-то поставил стул спинкой вперед и сел на него верхом. Руки слегка тряслись, в одежде было неудобно. Поправил футболку, обнял себя за плечи, оставив локти на спинке стула. Смотрит на локти. – Тебе страшно посмотреть на меня? Лесли поднял глаза, но тут же отвел взгляд в сторону. – Тебя что-то беспокоит? Скажи мне. Опять что-то видишь или слышишь? – Нет. Все нормально. – Тогда почему не беснуешься, как обычно? Почему так задумчив? Лесли едва слышно вздохнул и закрыл глаза, а потом тихо произнес: – Я на допрос пришел? Рубен снял очки и протер глаза. – Почему на допрос? Обычный разговор для тебя допрос? Я похож на следователя? Я – твой врач и имею право знать. – Честно все нормально. Я ничего не скрываю. – Вранье. Ты думаешь насчет воскресенья. Щеки парня порозовели и, чтобы скрыть это, он поскорее спрятал голову, положив лоб на руки. – Можем повторить в любой день. Я не связываю тебя, не ору, не бью, не давлю. Понимаю, что доверять ты мне еще долго не будешь… но все же, что ты видел? Что тебя так напугало? – Что м-мы б-будем в-в-вместе и дальше. – И? Это плохо? «О кольце – ни слова!» – сигналило в голове альбиноса. – Плохо, – наконец ответил Лесли. – Вы пользуетесь тем, что я не могу сбежать… Я н-не… – Он запнулся. – Выскажись, я тебя не свяжу. Обещаю. Рубен чиркнул зажигалкой и затянулся. – В-вы постоянно м-манипулируете мной. Я чувствую это, но н-не могу н-ничего сделать с собой. Я устал от вас. Но мне нигде больше н-нет приюта. Вы врали насчет опекунства? – Нет. Я уже говорил, что мы связаны, что я не просто так спас тебя. Этого мало? Мало того, что я делал в воскресенье? Лесли отчаянно покраснел, но все еще держал лицо спрятанным. – Подними голову, Лесли. Я хочу видеть твое лицо. Альбиноса опять назвали по имени, поэтому он подчинился. Он не сдержался и заплакал от стыда. – Опять ревет, да что же это такое… – проворчал Викториано. – Иди сюда. Хочешь покурить? Это очень успокаивает. Уизерс был изумлен такому предложению. – Зачем? – Просто так, ради прикола. Только затягивайся медленно, иначе закашляешься. Лесли сел на колени психиатра и получил свою сигарету, Рубен зажег ее. Разумеется, парень закашлялся, но через какое-то время в целом спокойно курил. Его обнимали за талию, разглядывали с видом натуралиста. – Что еще сегодня делал? – Рисовал. – Покажешь? – Н-нет… Его настойчиво прижали к себе, дыхнули дымом в лицо. Лесли кашлянул. – Показывай. Я в любом случае увижу: ты живешь за стенкой. Парень снова покраснел. Рубен заметил это. – Рисовал что-то секретное? – Д-да… – А помнится, ты мне показывал все рисунки в «Маяке». Активно ими делился. И что же теперь? Парень неловко соскользнул с колен, зашел в свою комнату и забрал рисунки (тот, который был секретным – тоже, скрепя сердцем: все равно он увидит). Дал рисунки мужчине. На первом рисунке была Аманда, на втором – Марсело. На третьем – абстракция, на четвертом – тоже что-то, напоминающее кубизм, а пятый рисунок… да, на нем был сам психиатр, фантастически реальный, с рукой, прикрывающей лицо так, будто он сам стеснялся… – Это я? – Д-да… Рубен повертел листок в руках. – Ну что могу сказать: ты талантлив. Только выгляжу я немного странно… ракурс… Когда я делал такое лицо? – В-в-воскресенье… – пролепетал парень. Рубен все понял. – Тебе понравилось то, что ты увидел? Поэтому меня нарисовал? – Я ско-рее уд-ивился, – заикаясь, пробормотал парень. – Чему? Тому, что я – человек? Лесли сел на стул и, сгорая от стыда, чесал затылок и машинально поправлял волосы. Он помылся до прихода мужчины и не боялся, что пахнет, когда его снова позвали на колени. Теперь парень остервенело тер себя каждый день, а то и не по разу, прямо как Рубен, чтобы не вонять и не погибать со стыда. Коварные руки забрались под футболку, чертили оккультные фигуры – знаки ангелов. Тех самых, что в страшном раю. Они пьют тебя, напиваются и вырастают, закручивают тебя в себя, растворяют в одеждах, в призрачных символах, которыми одежды покрыты, колдуют над твоей головой, плетут из твоего тела паутину. Забвение приходит быстро, ты уже не помнишь, кто ты, откуда, куда ты шел… Лесли забыл кто он, покрываемый поцелуями; чужие губы впивались в его тело, оставляли мокрые следы. Торнадо уносило его в дальние страны, где нет скорбей и печалей. Все, что он так долго скрывал, выходило из-под кожи со звоном колокольчика. Рубен взял парня на руки, лег на кровать и посадил его на себя верхом… Зазвонил телефон. «О, черт!» Викториано дотянулся до тумбочки и взял трубку. – Да? – Это Айван, полицейский. Мы расследовали убийство и думаем, что вы сгодились нам в качестве идеального свидетеля. Но суда не будет. Некого судить. Они сами устроили это все… Артур, несчастная душа! Мы его не спасли. «Господи! Слава богу!» – Да, соболезную больше всех. Он показался мне добрым человеком. – Родственники закатят похороны. Будете присутствовать? – Боюсь, что нет: у меня больная падчерица и за ней надо присматривать. – Понял. Всего доброго, мистер Гласс! – Всего доброго. Рубен положил трубку. – Это полиция? – спросил Лесли. – Да, они не подозревают меня. – Но это же вы! Вы сделали ужасную вещь! – Лесли сжал зубы от гнева. – Вы – убийца! Ваши способности только вредят людям! Какой же вы гадкий! Уизерс хотел было влепить пощечину, но его рука была перехвачена. Парень минуту тихо боролся с мужчиной, который поднял голову с подушки, чтобы усилить хватку и утихомирить, а затем все же вырвался и убежал. «Придурок…» – покачал головой изобретатель. В конце августа сильно похолодало: «Тебе не нравится погода? Тогда подожди минут десять».* Колорадо удивлял своими переменами климата, но мужчина радовался, что хотя бы не жарко. В одну из пятниц он проснулся, приготовил поесть, позавтракал и поехал в клинику. Американец без машины – не американец, – думал он. Хорошо бы ездить на личном транспорте, а не трястись в автобусе с этими деревенщинами… Сам родился здесь – конечно, не стоит поносить родной край, это непатриотично. Однако мало было приятного пережито здесь, кроме тех дней в начале августа, когда ромашка был его, когда он делал все, что хотел... И никто не сопротивлялся. Зря он тогда вырвался и убежал: был бы еще один шикарный вечер. Маленький моралист. Иногда аутичные люди бывают такими правдорубами... Работать становилось трудно: вся голова была занята воспоминаниями о днях в начале августа. Этот рисунок… он правда так выглядел во время секса? И главное, что парень запомнил его выражение лица! Откуда в нем такие таланты? Еще два года назад рисовал как курица лапой. Видать, действительно сам учится, «интуитивно». И птиц он неплохо рисовал еще тогда, правда, сейчас почему-то не изображает. Как же он непредсказуем! В «Маяке» казалось совсем по-другому. Поживи с человеком на одной площадке – сразу все о нем узнаешь… или нет? Разум альбиноса все равно был загадкой. С утра в кабинет зашла Стюарт. Она звонила Рубену несколько раз за это время, а тот не брал трубку. – Привет. – Привет, дорогая. Демиза была растерянной и грустной. – Почему ты не отвечал на мои звонки? Я больше тебе не нравлюсь? Я очень скучала, но боялась подойти… знаешь, я чувствую вину за то, что сделала что-то не так… ты простишь меня? Давай как раньше, а? Приезжай ко мне сегодня после работы… – Нет. Досада на лице женщины сменилась отчаянием. – Почему, Лестер? Разве я не хороша в постели? – Уйди ради бога, у меня болит голова. Ты всего лишь обычная шаболда, которая ищет приключений себе на одно место. Ты мне больше не нужна. Пошла в свой кабинет, живо! – прошипел тот и повел рукой. Лицо Стюарт надо было видеть. У нее запотели очки, она часто задышала, вышла не по своей воле из кабинета (чего не заметила из-за накатывающей истерики) и расплакалась, как последняя нюня. В желудок упал кусок льда, уши горели. Но это ведь он, он позвал ее тогда на свидание! Чертов ублюдок, нарцисс! Как она не увидела сразу? Он покачал ее на эмоциональных качелях, а потом бросил, как ненужную вещь! Женщина была возмущена до глубины души. Его нужно вытравить отсюда, вытравить, рассказать все Чессвику и Броуди… иначе она просто не сможет жить. В голове женщины созрел план. На обходе выяснилось, что выписывается пациентка по имени Энни Эйр. Галлюцинации уже не беспокоили ее, депрессивное состояние сошло на нет. Викториано отобрал почти всех пациентов у женщин, с которыми работал, ибо они не справлялись. Вернее, Броуди сам отдал Рубену многих, посоветовавшись с Френсисом. Им было виднее, – с гордостью думал про себя психиатр. Энни была кудрявой темнокожей девушкой двадцати двух лет, очень полной и с большим родимым пятном на шее. Она со счастливой улыбкой приветствовала Викториано. – Энни, готова ехать домой? Девушка сияла. – Конечно, готова, доктор Гласс! Я здесь уже давно, родители уже забили на меня, но вчера я позвонила им. Через час они приедут за мной! Их отчаяние сменилось радостью! Вообще я люблю подарки, они подарят мне велик! Я давно его просила! Буду худеть. – Удачи, дорогая. Они пожали руки. Эйр полюбила психиатра даже сильнее, чем было прилично, но ничего никому не сказала. Она уехала с небольшой болью в сердце: ей неистово хотелось видеть своего врача каждый день, поэтому даже дружеское прикосновение оказало на нее мощное воздействие. Девушка собрала вещи, дождалась родителей и укатила в Денвер. Рубен сидел ноги на столе и смотрел истории болезни новых пациентов. Мысли о ромашке и Демизе не давали мужчине покоя. Женщина точно расскажет кому-нибудь: она не робкого десятка, ей зубы не заговоришь, ее не запугаешь. И что тогда делать? Эх, надо было помягче… Демиза плакала в кабинете. К ней зашла Агнес. – Что с тобой? – По секрету тебе рассказываю: Гласс переспал со мной, а сегодня представляешь, отшил, выгнал, полил грязью, ты бы видела его осатаневшее лицо! Агнес была шокирована. Служебный роман? – Я как борчиха за права женщин выгнала бы его и все, пустила бы сплетню, – живо сказала Ллойд. – В нашей больнице, да и в любой другой, романы запрещены, облей его грязью за спиной. Скажи, что соблазнил. И пожалуйся начальству. Его точно вытурят. – Так и было. – Стюарт высморкалась. – Но я же тоже буду виноватой! Я же согласилась! Так-так… Ллойд приуныла, обдумывая план. – Не беспокойся, у меня есть идея, – нарушила тишину Демиза. – Я скажу начальству, что он домогался до пациента. Да-да, до какого-нибудь парня. Что он – педик. Попрошу своего бывшего пациента, которого ему отдали, рассказать Чессвику об этом. Он ходил к Глассу в кабинет, неизвестно же, чем они там занимались. – А если не получится уговорить? – Дилан согласится. Он для меня все сделает. Он… любит меня. – Любит? Тоже по секрету, получается, говоришь… Думаешь, получится? – Надеюсь… только не выдай нас. – Никогда. Вот же козел! Типичный мужик. – Ага… – Не плачь, не стоит из-за дерьма плакать. – Агнес обняла Демизу, та глубоко вздохнула. – Заметила, что он привлекает всеобщее внимание? Что ты прониклась к нему? Он – сраный нарцисс, психопат, по нему же видно! – Хм-м… – Ллойд задумалась. – Возможно. Они так часто делают, как это получилось с тобой. Не расстраивайся, мы вместе его выгоним. А можно я расскажу Марине? Мы втроем против одного – страшная сила. – Пошли к ней в кабинет. Они зашли в кабинет Марины на обеде, та жевала сэндвич. Рассказали ей все. – Ни фига себе! – Уайт чуть не выронила сэндвич. – Я сразу поняла, что он психопат, у меня глаз зоркий. Не вини себя, Демиза, он – сволочь. Ты плакала? Не плачь, Гласс того не стоит. Сделаем вот что: начальство узнает о том, что он домогался до Дилана Джексона. Поговори с парнем, если не согласится – просто расскажем, как есть, тебя не уволят. Тайное все равно становится явным. – Хорошо. – Стюарт вздохнула.  А «Оливия» кукует дома, – думал психиатр. Вчера его опять назвали убийцей. Ромашка не понимает, что он должен был это сделать. Ни дать, ни взять – моралист. И как его теперь трахнуть? Ладно, перебесится и даст. Вечером мужчина поехал домой на автобусе: вызвать такси на этот раз жаба давила. Денег потратить в субботу нужно уйму: новая одежда, новая обувь, осенняя куртка... Приехал в восемь, скрипнул ключом… Лесли раскрашивал, но по привычке вышел посмотреть на соседа. Ключ в замке вызывал сильное волнение и… ожидание. – Уизерс! Съел все? Сковородку и духовку помыл? – Съел, помыл. – Завтра я поеду за новой, более удобной обувью и одеждой на осень и зиму, а то ходить в кроссовках круглый год – идиотизм. Поедешь со мной? Лесли думал с минуту. Сидеть взаперти надоело. – Хорошо. – Парик, платье? – Надену. Рубен поел, сходил в душ и устроился на кровати с газетой. Позвать его что ли?.. Может, даст? – Уизерс! Парень зашел в комнату и по привычке поставил стул, сел. – Почему не разговариваешь со мной? – Потому, что не хочу. По правде говоря, он очень хотел. И хотел, чтобы то, что было в воскресенье, повторилось. – Чем занимался сегодня? – Рисовал, раскрашивал, смотрел телевизор, мыл духовку и сковородку, мылся два раза. – Зачем два раза? Лесли покраснел. «Чтобы не вонять», – просился ответ. Но не говорить же об этом ему! – С-соблюдаю ч-чистоту, – выговорил он. Рубен улыбнулся и принял вид любопытной птицы. Он вспомнил, что сестра так постоянно делала. Вот откуда эта привычка… – Все еще ненавидишь меня? Лесли молчал. – Мы с тобой об этом уже говорили. Тебе можно думать и планировать, а мне можно делать. У нас одинаковые цели – месть. И потом, я не убивал их сам… – Но ваши способности! – возмутился альбинос. – Вы же можете заставить любого человека подчиниться… кстати, почему вы не применяли их на мне? – Я уже говорил: потому, что так не интересно. Я могу заставить тебя, но тогда не получу удовольствия. Alors tu ne te montreras pas. Tout est simple.** – Это французский или немецкий? – Французский. Еще я знаю, как ты уже понял, немецкий и итальянский. «È tutto semplice» означает «все просто». Европейские языки похожи друг на друга. – А сложно учить языки? Я просто совсем не понимаю, мне не дано… – Проще если ты погружаешься в языковую среду, слушаешь и переводишь музыку на иностранном языке, смотришь фильмы с субтитрами… Но я учил по книгам. Отец не давал мне пользоваться радио, я не мог искать иностранные радиостанции, чтобы слушать их, да и фильмы посмотреть было негде: в кино показывали с переводом. Я сидел в подвале и читал книги, упражнялся сам с собой. Да, меня запирали, не помню, говорил я тебе или нет. – Вы за это наказали родителей? Небось тоже убили! – Какой ты догадливый, ромашка. Я сделал то, на что у тебя не хватило бы смелости и решительности. Мои родители были отвратительными, такими же, как твои. – Но я бы… – Лесли осекся. – Не убил их? Мы это уже проходили. Ты хотел это сделать, но боялся. Я помню, как ласкал тебя и видел ожог на твоей спине. Ожог от сковородки? Уизерс покраснел опять. Ему стало жалко себя. Он вспомнил, как адски было больно, когда Лиза шарахнула горячей сковородкой по спине. Он кричал, как умалишенный, но матери было все равно. «Жертва неудачного аборта! – голосил отец. – Лиза, дай ему еще по морде этой же сковородкой, а я посмотрю на него!» Лесли вспомнил эту сцену и уже был готов заплакать… – Иди ко мне. Не стоит вспоминать это все. Они заслужили свою участь. Как и мои. – Уб-ийца, – заикаясь от начавшихся слез пробормотал Лесли. – Н-не пойду… Тогда Рубен бросил газету, снял очки, встал с постели и повлек парня за собой. Они лежали рядом, Викториано обнял альбиноса, а тот по привычке уткнулся лбом ему в шею. Такая трагедия… его родственники были ужасными людьми. Что-то снова екнуло в сердце мужчины, он поглаживал парня по спине. – Покажи мне еще раз свой ожог. Снял футболку, повернулся спиной. Викториано обнял его за ребра, огладил ожог, поцеловал в шею. Возвращается… это чувство… парень мелко дрожал от возбуждения. – Повернись ко мне. Я тебя утешу. Лесли повернулся и всхлипнул. Узоры по шее, ключицам, плечам, поцелуй, от которого сносит крышу… Рубен думал: только бы не позвонили… главное – чтобы не Стюарт… закатит еще скандал, идиотка, чертова шаболда… нет… не стоит о ней думать сейчас, когда все идет как надо. Мужчина посадил парня на себя и оглаживал его соски. Потом дернул за руку, чтобы тот наклонился, и стал целовать в шею, чуть ли не царапая бледную спину. Поднял, слегка подвинул – и впился губами в сосок. Лесли охнул, хрипло застонал. Рубен гладил линию между сосками, целовал ключицы, шею, впивался пальцами в бедра и задницу парня… затем отпустил, тот сел на кровати, окончательно потеряв связь с реальностью. – Раздевайся, я тебя пожалею. Лесли разделся и лег рядом с мужчиной, положив голову ему на плечо. Первое же прикосновение руки к члену заставило парня ахнуть и задрать голову. Так хорошо… золотые лучи обволакивали его тело, темная материя поглощала разум. Он кончил за две минуты, растворяясь в ощущении, восхищаясь им. Руки искусны, руки – инструмент гения не меньше, чем Леонардо да Винчи. – А теперь моя очередь. Соскучился по ощущениям? Лесли прицелился при помощи рук мужчины и сел на него так быстро, что тот издал странный звук, напоминающий всхлип. Обхватил руками талию, принуждая двигаться. Внутри – пожар, снаружи – невысказанная боль, которая выйдет все равно. Парень испытывал удовольствие на грани с безумием, затерялся в толчках, перед глазами рябило, он закрыл их и закусил губу. Потом открыл рот от неистово приятного ощущения, когда Рубен слегка поменял ракурс. Парень вскрикнул, попытался схватиться за что-то, но было не за что, он лишь махнул руками в воздухе. Ни одна идея не сравнится с телесной реальностью, ни один концепт – с простым удовольствием, которое испытывали оба. Рубен хватал парня за талию, за бедра, за руки, хрипло дышал, запрокинув голову, открыв рот, беззащитный, живой… не жестокий, не властный, не самовлюбленный, а живой. – Ускоряйся, Лесли, – прошептал он. – Дай себе волю… Лесли ускорился… Мужчина кончил с криком, опять больно схватив парня за руки и впившись в бледную кожу ногтями. Лесли слез и лег рядом. На него внимательно смотрели, водя пальцем по скуле. – Откуда ты такой? С какой планеты прилетел, м? Глаза откроешь? Парень с трудом, но открыл глаза. Серая река влекла за собой, над ней сияли блуждающие огни, в ней – обещание избавления, отчуждение и страсть. В голове парня промелькнула мысль: а ведь его партнер тоже – экзотика. Он никогда бы не подумал, что по-настоящему привяжется к этому чудовищу, полюбит его в эти моменты, почувствует, что это родное, близкое, любимое. Как любимое мороженое. Как восточная сладость. Как искусно сшитый национальный костюм. Как украшение из бриллиантов. Как невероятная картина абстракциониста или как странные цветные работы Поллока. Как его не хватает днем… Лесли тяжело одному, хотя раньше он любил одиночество. Именно этот человек – то, что избавляло парня от отчаяния, но и то, что вызывало его. Двойной смысл, двойная судьба. Рубен думал об этом же.        *Известная американская поговорка. **Тогда ты не покажешь себя. Все просто (франц.)